Глава 15

В Москву вернулись на следующий день. Горохов дал нам пару выходных. Я, наконец, посетил два своих самых любимых места в столице: Красную площадь и ВДНХ. Жаль, что не сезон для фонтанов. На ВДНХ они просто шикарны.

Первый наш рабочий день после выходных начался с традиционной планерки на Петровке у Горохова.

— Ну что ж, товарищи, — начал следователь, озабоченно покусывая кончик шариковой ручки, — нам поручили следующее дело. А вернее, несколько дел. Но все они схожи. История крайне запутанная, похлеще, чем убийство Кеннеди. Деревня Моховка, что в лесах Курской области, ничем не примечательна. Но за последние пять лет там пропало четыре женщины в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти лет. Тела до сих пор не нашли. Никаких свидетелей, никаких зацепок. Дела я уже принял к своему производству, тома из Курска спецсвязью доставили. Вот фотографии потерпевших и их анкетные данные с краткой биографией. Изучайте, — Горохов разложил перед нами снимки женщин и какие-то бумажки с машинописным текстом.

На фотокарточках стандартного калибра 9х12 — обычные советские женщины сельской выделки. В простеньких ситцевых платьях. У кого-то шаль на плечах. Глаза полны печали, будто они догадывались о своей судьбе.

— Никита Егорович, — спросил Алексей, вертя в пальцах одну из фотографий. — А разве мы работаем по без вести пропавшим? Обычное же дело.

— Не совсем обычное, — Горохов задумчиво посмотрел куда-то вдаль. — Когда в городе человек пропал, тогда обычное. Есть шанс, что он где-то спрятался и не хочет, чтобы его находили. А вот все эти бабенки пропали из одной небольшой деревушки. У всех семьи, дети. А они словно испарились. Стало быть, скорее всего, нет их больше в живых. Уголовные дела возбуждены по факту убийства. Но пока убийства эти в один материал не объединили. Наша задача доказать, что все пропажи имеют общие признаки. Ну и, конечно, найти этих женщин живыми или мертвыми, как и того, кто причастен к их исчезновению. Пока версия об убийстве остается основной.

Версия-то версией, но сведений было крайне мало. Я задумчиво смотрел, как Света внимательно разглядывала каждую фотку. А потом она подняла голову от стола и задумчиво произнесла:

— Никита Егорович, я тут странность одну обнаружила. Хотя это, может, и не странность вовсе. Возможно, эти черты присущи все жителям Моховки.

— Не томи, Светлана Валерьевна, говори уже.

— У потерпевших одежда такая простенькая, будто они крестьянки довоенных времен. На макияж и намека нет. Волосы не ухожены, собраны в пучки и узлы.

— А что в этом странного? — вмешался Алексей. — Где вы видели, чтобы сельчане из глубинки как актеры или певцы выглядели.

— Вроде, ничего странного, если такие лица на улице встретить в деревне, — объясняла Света. — Но мы же смотрим на фотографии.

Мы все втроем недоуменно на нее уставились, не понимая, в какую сторону гадать.

— Ну, на фотографиях люди, и тем более женщины, обычно стараются выглядеть получше. Как-то принарядиться, глаза хотя бы карандашом подвести, прическу навести, в конце концов.

Да, это я и сам мог заметить.

— И взгляд, — пробормотал я так тихо, что никто не услышал.

— Ну, да… Действительно странно, — Горохов задумчиво теребил пуговицу пиджака. — Ну ничего, разберемся. Так… Вылет завтра утром. В Курск. Там нас встретят и доставят до деревни. В местном райисполкоме обещали помочь с нашим расселением.

— В деревню поедем, — воодушевился Алексей. — Всегда мечтал жить ближе к природе. Как же это прекрасно — пить молоко из крынки, утирая бороду рукавом. Каждое утро выходить во двор и удивляться рассвету. Считать, сколько яблок упало с дерева.

— Ого, Алексей, да ты романтик, — удивился я. — А когда ты в последний раз был в деревне?

— Не помню, в детстве еще. Лет десять мне было. У бабушки гостил. После этого, когда в город вернулся, давление умел измерять не хуже участкового врача.

***

Аэропорт Курска оказался еще меньше, чем в Абакане. Перелет занял чуть больше часа. Встретил нас местный участковый в звании старшины, мужик упитанный и с колоритной красной мордой, как у Евдокимова после приснопамятной бани. Нос с большую картошку, а руки — как моя нога в обхвате.

— Как долетели? — улыбался Полищук Яков Федорович, одной рукой крутя баранку милицейского “бобика”, а другой накручивая на палец рыжий гусарский ус.

— Отлично, — ответил Горохов. — Вот только одному из наших плохо в небе стало.

Старшина посмотрел на позеленевшего Алексея. Тот до сих пор боролся с приступами недомогания и смотрел на всех глазами умирающего лебедя.

— Высоты боишься? — усмехнулся Полищук.

— Нет, — замотал головой эксперт. — Видно, съел что-то не то…

Уши при этом у Каткова густо покраснели. Мы уже поняли, что самолетов он стал боятся после Хакасии. По пути из Абакана в Москву мы попали в сильную турбулентность. После этого Алексей по секрету мне сказал, что никогда в жизни не будет летать, что самолеты — это самые ненадежные штуковины в мире. Глаза у него при этом были — как у белька.

Но приказ о командировке нарушить не посмел. И собрав волю в кулак, вновь взошел по трапу.

Полищук заметил смущение Каткова и миролюбиво, но прямолинейно добавил:

— Да ладно, боишься и боишься, мне дела до этого нет. Человек существо наземное, и изначально летать не обучен. Это нормально, что ты в воздухе бздишь.

Горохов едва слышно хмыкнул в кулак.

— Да не боюсь я летать, — Алексей, уловив на себе улыбающийся взгляд Светы, вдруг захорохорился и перешел в наступление. — А вы вот почему в звании старшины всего лишь? По участковой должности старший лейтенант положен.

Но рыжеус не обиделся, а стал вдруг с жаром рассказывать.

— Да тут история долгая. Перевелся я в участковые из водителей. Черт меня дернул. Послушал кадровика. Он котяра хитрый, ему лишь бы дырку в некомплекте заткнуть. Какой еще дурак пойдет в участковые на целых пять деревень, что по области разбросаны? А местечко у меня в шоферах было теплое. Начальника штаба возил. А теперь мотаюсь целыми днями как угорелый и не знаю, за что хвататься. И бумажки писать я не слишком люблю, а тут ведь без бумажек никак. А еще сроки по материалам. Вот хотел я обратно перевестись, только место мое уже, естественно, занято оказалось, и очередь на него расписана на пять поколений вперед, наверное.

Алексей деловито кивнул, словно это не он начал допытываться о подробностях биографии Полищука.

— Тогда пошел я к кадровику этому хитрожопому, и говорю, переведите меня, товарищ майор на должность какую-нибудь попроще, пусть и зарплата будет ниже, но зато я буду дома появляться и помнить, как жена моя выглядит. А он сидит, падла, и хитро так улыбается. Нет, говорит, в нашем РОВД должностей свободных. Как же, отвечаю я ему. Вон тыловика на прошлой недели выперли, за то, что он кирпичи со строящегося изолятора воровал. Гаишник Егорыч на пенсию ушел, да много еще вакансий. А кадровик отвечает, что, дескать, есть на них уже люди, и мне ничего не светит, мол, тяни лямку участкового. И для пущей надежности он позвонил начальнику участковых. Вместе придумали, как меня удержать. Начальник мой материалы, что в производстве у меня были, на проверку запросил. Естественно, в некоторых из них ни конь, ни другой крупно-рогатый скот не валялся и в ближайшее время валяться не собирался.

Полищук так размахивал здоровенными руками и выразительно рассказывал, что можно было подумать, будто мы дружной компанией собираемся куда-нибудь на рыбалку. Что-то в нем было такое — нет, не родное. Свойское.

— Потому как некогда мне эти мелочные материалы было разбирать, — продолжал он. — Кража капусты из огорода и плевок в морду председателю колхоза, я решил, никуда не денутся и подождут. Не до них было. Материалы волокитил немного, но ничего сверхстрашного — обычное дело у нас. А начальник усмотрел в этом грубое нарушение УПК. Вот и впаяли мне выговор. А ведь с взысканием-то никуда не переведешься. Но ничего. Выговор, извиняюсь, не триппер, носить можно. Отходил положенный срок с ним, мне даже в честь дня милиции его досрочно не сняли. Пошел опять в кадры и бац! Опять проверка моих материалов — и опять мне выговор. А пока взыскание действует, о звании позабыть можно, не только что о переводе. Вот так и хожу второй год старшиной. Но ничего. Я уже привык. И даже работа участкового начала нравиться. Правда, с людьми часто приходится по душам говорить, — при этой фразе Полищук похлопал двумя пальцами по горлу. — А для глубокой и обстоятельной беседы, сами знаете, что нужно. А жена на меня ворчит, что сопьюсь, мол. Не понимает, дура, что это все ради работы…

Активно жестикулируя и порой склоняясь над крохотной в его руках баранкой для большей доходчивости, Полищук успевал и на дорогу глядеть, и машину вести вполне прилично. Я заметил, что молча улыбаюсь. Просто уик-энд, а не поездка по ухабам к месту преступления.

— Интересная история, — улыбнулся и Горохов. — Ты, Яков Федорович, теперь к нам приставлен. И есть возможность отличиться. Тогда выговор тебе досрочно снять могут в качестве поощрения.

— Да знаю я, — поморщился участковый. — Один снимут, другой влепят. В нашей работе всегда есть к чему придраться. То сроки прошляпил, то отказной неправомерно состряпал, то на запрос не ответил, и еще много чего. А если жулик судимый, что живет на твоем участке, совершит пакость какую, то подтянуть могут за непринятие мер профилактики и непроведение с ним бесед о недопустимости антиобщественного поведения. Только с такими хоть забеседуйся. По ним все одно камера плачет. Украл, выпил, в тюрьму.

— А ты больше в кадры не ходи, — посоветовал Горохов. — Как выговор снимут, так сиди спокойно и работай.

— Придется, — вздохнул Полищук, сворачивая на проселок.

Уже вечерело. Февральское солнце норовило завалиться за горизонт, обдав напоследок багрянцем макушки берез, склонивших над дорогой повислые кроны.

— Вот та самая “Дорога слез”, — Старшина теперь с тревогой всматривался в чащобу, что стискивала грунтовку с боков, словно пыталась ее задушить. — Мохово на отшибе находится. Леса вокруг раскинулись на сотни верст.

— А почему дорога называется так? — серьезно спросила Светлана.

Впрочем, мы уже догадывались.

— Потому что участок этот, от шоссе до Мохово, протяженностью в сотню километров репутацию себе скверную снискал. Именно на этой дороге все женщины и пропали, — подтвердил наши подозрения Яков Федорович, и в голосе его теперь не слышалось добродушной теплоты. — Кто по грибы ходил, кто по ягоды. Но все они уходили именно в этом направлении, и с тех пор больше их никто не видел.

***

В Мохово прибыли уже по темноте. В милицию райцентра Горохов планировал наведаться завтра с утра. А пока надо было становиться на ночлег.

Вросшая в сугробы деревушка раскинулась на берегу небольшой речки, на окраине леса. От райисполкома нам выделили для временного проживания один из пустующих домов, ордер на который еще не успели никому вручить из сельчан.

Раньше в доме жила одинокая бабулька. Недавно она преставилась, а так как прописана она была в доме одна, то районные власти уже подыскивали на дом новых жильцов.

Домишка оказался небольшой, но внутри аккуратный и чистенький. Кухня, зал и спаленка. Скрипучие плахи пола застелены круглыми лоскутными половиками и подобного же вида дорожками. Отдельную спальню, понятное дело, выделили Свете. Нам троим предстояло разместиться в зале. Диван там оказался один. Старый и скрипучий, он уже разучился раскладываться, и являл теперь всего лишь одно койко-место. Его занял Горохов. А нам участковый приволок две болотного цвета раскладушки, почти четверти пружинок от которой уже не хватало.

Мебель в домике тоже имелась. Наследников на нехитрое имущество у пенсионерки, видать, не нашлось, и все стояло, как и было. Все как полагается в жилище у бабушек: массивный потертый комод, застеленный вязаной молочного цвета паутинкой, парочка самых популярных в эти времена картин (одна репродукция с “Трех богатырей”, вторая с “Охотников на привале”). Сервант, полный странного вида посуды, которой явно никто и никогда не пользовался. В серванте же на полках нижних шкафов старая подшивка “Роман-газеты”, пухлая тетрадка с вклеенными вырезками с рецептами различного пошиба — от пирожков до исцеляющей настойки из золотого уса и статьи о выращивании чайного гриба.

Печка в доме уже была перед нашим приездом натоплена. Воздух прогрелся, но полы еще оставались холодными.

— Ну, располагайтесь, — Полищук направился к выходу. — На кухне в буфете есть стратегический запас. Подарок от начальника РОВД. Подъемные, так сказать. Тушенка, яйца, макароны, сало топленое, сахар и картошки кулек. Сельмаг тут один, и сегодня уже давно закрылся, но с голоду теперь не умрете. До свидания, товарищи. До завтра.

— Бывай, — Горохов первым пожал ему руку, потом я, потом Алексей.

К этому времени он совсем ожил и перестал отсвечивать зеленцой, а при словах “стратегический запас” даже повеселел. Еще бы, он не ел уже больше шести часов. Для него это было смерти подобно.

Света сварганила нам скорую руку на старенькой, но еще бодрой “Лысьве” макароны по-флотски. Я заварил чай — пачка со слоном на этикетке тоже оказалась в буфете.

Мы расселись на кухне вокруг круглого стола и принялись за ужин, от усталости и удивления почти ничего не говоря, а только периодически хмыкая на разные лады. Тишина была такая, что нарушать ее не хотелось.

Тут за окном мелькнула чья-то тень. Потом еще. Жиденькие занавески еле прикрывали стекло и не могли скрыть силуэты, что просматривались за окном в свете дворовой лампы, которую Алексей с городской непривычки забыл погасить, когда посещал уличный сортир.

Катков встал и отодвинул занавеску. Раскрыл рот и промычал:

— Там. Там…

— Ну что — там? — нетерпеливо проговорил Горохов, нехотя оторвавшись от дымящейся тарелки с макаронами.

— Вы не поверите, Никита Егорович. Там… Люди.

— И что?

— Они голые…