Глава 16

— Как голые?! — Горохов чуть не подавился. — Зима на дворе.

Мы вскочили со следователем из-за стола и поспешили к окну. Света последовала за нами, но не наперегонки, сохраняя сдержанность леди.

Мать твою компот! — Горохов таращился в окно, я выглядывал из-за его плеча. Перед нами картина маслом. По снегу чинно шествует босоногая процессия. Люди оказались не совсем голыми, как преподнес Алеша. В нижнем белье — панталонах и труселях советского калибра.

Во главе шагал бородатый старец, вылитый Лев Толстой. За ним шлепали граждане и гражданки антуража попроще, но возраста уже зрелого и вполне себе дееспособного. На мужиках трусы, на женщинах бесформенные балахоны ночных сорочек белого цвета. Ходоков оказалось около десятка. Морды у всех решительные и целеустремленные, будто за Моисеем идут, ну или в очереди за докторской продвигаются.

Мы накинули пальто и поспешили на улицу. Парад нудистов уже почти миновал наш двор, когда мы сгрудились на крыльце.

— Уважаемые! — окликнул их Горохов. — Вам не холодно? Вам снег ноги не жжет?

Вереница босопятых остановилась и повернулась в нашу сторону. Старец, а при внимательном рассмотрении, оказалось, что возраста он совсем не дряхлого, просто седая пакля на морде прибавляла ему десяток другой годков. Его голый торс крепок и напоминал зрелого ГТО-ошника. Предводитель моржей глубокомысленно произнес:

— Снег причиняет вред только тем, у кого в сердце холод.

— А что у вас за вечерний променад такой, да еще и в виде непотребном?

— Отчего же непотребном? — спокойно ответил “Толстой”. — Человек рождается таким, а все что сверху, есть порок и блаж, что отрывает нас от единения с природой-матушкой.

— То есть если голый, то святой, а если портки обувку надел, то сразу грешен стал? — саркастически выдал Горохов.

Вместо продолжения перепалки главный морж вдруг миролюбиво заявил:

— Меня Иван зовут. И то что вы видете, это не путь к просветлению, а исцеление силой природы. Вы можете тоже попробовать. Вы почувствуете, как заново начинаете жить…

— Спасибо, в другой раз. Мне бы курить просто бросить, а заново жить нет желания.

— Как знаете, но я бы не зарекался. Приходите к нам на собрание. Завтра в полдень у меня в доме. Спросите целителя Ивана. Тут все знают где я живу.

— Обязательно придем, — злорадно ухмыльнулся Горохов. — Не сомневайтесь. Мне много о чем с вами поговорить нужно.

— Если вы о пропавших женщинах, то нам об этом ничего не известно, — неожиданно выдал Иван. — Но вы все равно приходите.

Целитель развернулся и повел свой выводок дальше в ночь.

— Хм-м, — Горохов озадаченно сдвинул пыжика на затылок. — Он знает кто мы. Странно все это.

— Ничего странного, — проговорил я. — Это же деревня. Сарафанное радио работает со скоростью звука. Тут каждый знает, как зовут соседскую корову, и во сколько вчера муж у Зойки продавщицы из сельмага домой пьяный пришел.

— Какой Зойки?

— Ну, или Верки, это я так к слову. В деревне все на виду. Вы, Никита Егорович никогда не жили в деревне?

— Не приходилось как-то. Даже проездом не задерживался. Из своего родного провинциального городка еще в молодости в Москву попал, да так там остался. Прижился.

— Не зря говорят, — пошутил я. — От сумы, от тюрьмы и от Москвы не зарекайся!

Мы зашли в дом.

— Это что получается, Никита Егорович? — всплеснул руками Катков. — Они сумасшедшие?

— Не думаю, — ответил следователь. — Больше похоже на фанатиков.

— Скорее всего, — вмешалась Света, — это что-то вроде секты.

Света была права — попахивало культом и групповым помешательством. Сейчас секты не слишком распространены. Возникновение гуру различного пошиба — явление в СССР скорее экзотическое (если не считать гуру ЦК КПСС). Это потом в девяностых их станет как грибов после Чернобыльского дождичка.

Что общего между сомнительными религиозными культами, сетевым маркетингом и тренингами по личностному росту? Все они строятся по принципу секты. Во главе авторитетный лидер, чьи слова и действия не подвергаются критике и не оспариваются. Только этот лидер обладает исключительными сверхзнаниями, которые способны “перевернуть жизнь”, раскрыть глаза и дать прочие плюшки в виде вхождения в когорту избранных, успешных, у которых много баб, яхт или есть способность обрести жизнь после тотального пост-апокалиптического казуса, когда мир рухнет, и все кто не сними неминуемо сгинут.

Еще характерным признаком секты является требование к адептам (послушникам, последователям) полного самоотречения. От человека добиваются постоянной и абсолютной вовлеченности в дела сообщества.

— Поздравляю товарищи, — Горохов довольно потирал руки. — у нас появился первый подозреваемый в пропаже женщин. План такой. Завтра у него сходка. Всей гурьбой туда наведываться смысла нет. Значит так… Пойдет Светлана Валерьевна, как психолог ей нужно понять, что это за пингвины такие полярные в Мохово объявились, и с ней пойдет…, — следователь задумчиво обвел нас взглядом.

— Можно я? — будто школьный отличник, что всегда знает урок Алексей потянул руку вверх.

— Нет, Алеша. Пойдет Андрей Григорьевич, разнюхает, что да как, а от тебя какой там прок как от криминалиста? Следов на собрании искать не нужно.

— Но я могу могу помочь Светлане разобраться в устройстве этого псевдосоциума, — не сдавался Катков, уж сильно ему хотелось проявить себя, особенно перед психологией.

— Ишь ты! Словами какими умными загибаешь. Нет, — покачал головой следователь. — Мы с тобой, Алеша, людей местных поспрашиваем, что за целитель тут нарисовался. Чем живет и чем дышит. И почему нам доблестный участковый Полищук ничего про него не рассказывал?

***

На следующий день проснулись часов в шесть утра от холода, что пробирал даже через ватные одеяла. Подтапливать печь из нас городских, естественно, никто не догадался. А домик, толщиной в стандартный брус без утеплителя, оказался не слишком устойчивым к морозам.

Алексей напялил на себя сразу два свитера и хмуро потягивал горячий чай. Теперь жизнь в деревне не казалась ему такой радужной. Особенно после походов в уличный сортир. Крынка с молоком в его мечтах изрядно потускнела.

Я наколол дров и раздул печку. Дрова защелкали, в домике пахнуло дымком и жить стало намного веселее. За Гороховым приехал участковый Полищук и они отправились в райцентр утрясти все формальности с местной милицией. Попутно Горохов хотел лично переговорить с инспекторами уголовного розыска, что занимались без вести пропавшими.

Душа и ванны в доме, конечно, не предвиделось, поэтому решили истопить баню на вечер. Я снова отправился колоть дрова, но за мной увязался Алексей.

— Давай я тебе помогу, — предложил он, желая хоть как-то пригодится. Он единственный, кто не был задействован в наших сегодняшних планах. Ни в служебных, ни в хозяйственных. А ему очень хотелось проявить себя. Света как никогда была сейчас близко и Алешке не хотелось ударит в грязь лицом. Неугомонный, однако…

— С топором обращаться умеешь? — спросил я, немного напрягшись от Катковского рвения.

— А что там уметь, — Алексей выпятил грудь так, что она на время почти перекрыла его пузо.

— Смотри аккуратнее, — я протянул ему изрядно проржавевший инструмент с зазубринами на лезвии. — Топор тупой, бить надо сильно, иначе ничего не выйдет.

Алексей деловито закатал широкие рукава своего пальто, что смотрелось чуждо и нелепо посреди деревенского пейзажа. Особенно не вписывался в местный антураж каракулевый воротник цвета вороньего крыла.

Катков ухватил затертую до блеска рукоять, размахнулся и вдарил по полену. Тюк! Топор лишь немного надколол торец полешка и тут же отскочил.

— Сильнее бей, — подбодрил я. — Но только аккуратнее. Не отруби сего ничего лишнего.

Алексей украдкой огляделся и, заметив, что Света наблюдает за нами в окно, воодушевился и отнесся к делу добычи дров с еще большим рвением, приняв это действо за занятие для настоящих мужчин. Невдомек было криминалисту, что в деревне много более тяжелой работы, чем полешки играючи колоть. Это сельчане делают так, между делом. Отправляясь на перекур к дровеннику, отдыхали, махая топором.

В этот раз Алексей размахнулся с душой, взывая к памяти генов богатырей русских, что десяток половцев одним взмахом меча ложили. Возомнил себя Алеша настоящим Поповичем. Раззудись, плечо, размахнись, рука! Бац! Ударил по плахе так, что расколол супостата надвое. Но с непривычки не удержал равновесие. На снежке притоптанном поскользнулся и всей своей рыхлой тушкой оземь брякнулся. Все бы хорошо, только тушка богатырская весила далеко за центнер. И приземлилась в аккурат на руку боевую, подмяв ее под себя.

— А-а! — взвыл “богатырь” схватившись за плечо. — Я плечо сломал! Кажеться…

Я ухватился за каракуля и потянул поверженного витязя вверх, тот с трудом поднялся держась за свою руку.

— Дай посмотрю, — я попытался ощупать плечо.

— А! — вскрикнул Алексей, — больно же! Мне в больницу надо!

— Здесь нет больницы, — покачал я головой, — сами тебе вправлять плечо будем.

— Нет, не подходи… Больно, — тряс головой Катков. — Мне надо в поликлиннику. Срочно.

— Нет у нас сейчас времени по больничкам разъезжать, скоро сходка у йоги местного.

— Ну пожалуйста, Андрей, — зашмыгал носом Катков. — А вдруг там что-то серьезное?

— Ладно, давай поищем сначало местного фельдшера. Должен же здесь быть какой-нибудь медпункт. Удаленность от райцентра не маленькая, значит медик присутствовать обязан.

Мы вышли на центральную улочку и, проходя на мимо сельмага встретили развеселую компанию местных мужиков. Судя по их хмельным выкрикам, праздновали они уже с утра чье-то день рождения. И даже по такому случаю прогуляли работу в местном колхозе, мотивируя это тем, что пахотная страда еще не наступила, а уборочная давно закончилась. А вот день рождения Витьки Косого никак нельзя пропускать. Как никак юбилей у него. Тридцать годков оболдую стукнуло. Вот и шли мужички навеселе, облаченные в штопанные фуфайки нараспашку во всю ширину русской души, и горланили на все село песню задушевную “Ой, мороз, мороз не морозь меня”. Увольнения за прогул они не боялись по одной простой причине, что работать больше некому. Деревня хоть и процветала, но умелые рабочие руки всегда в дефиците.

Лишь один мужичок был совсем не весел, и морда трагическая, совсем как у Пьеро — вот вот заплачет. Это и был именинник Витька Косой. Судя по сбитому прицелу его глаз, прозвище он получил совсем не зря.

— Здорово, мужики, — я остановил колоритную процессию, что только что затарилась горючкой, и боеприпасами в виде шпрот и сосисок в сельмаге.

— И тебе не хворать, — прищурился на меня самый старший из них в ушанке набекрень из меха непонятной серой животины, которая, казалось, сдохла еще в прошлом веке собственной смертью. — Городские чтоль?

— Где тут у вас медпункт? — проигнорировал я вопрос.

— Так тут недалеко, за домом Савелича налево, — ответил другой мужик с медвежьей порослью, выбивавшейся из-под тельняшки. А что случилось?

— Мальчик руку повредил, — кивнул я на Алешу, который уже не ныл, а припух и настороженно смотрел на деревенских, опасаясь возможного мордобития или других казусов с их стороны.

Но мужики оказались радушными и по деревенски общительными.

— Так мы как раз туда идем! — воскликнул третий немного шепелявя, так как в его улыбке явно не хватало нескольких зубов. — Айда с нами! Проводим. А руку лечит надо, — с этими словами он вытащил из за пазухи заветный пузырь, купленный, вероятно, на священную заначку и сердечно протянул его Алексею, — хлебни обезболивающее, браток, а то морда у тебя совсем грустная, как у Вити именинника. Он тоже хворает. Представляете! Кость рыбья в горло впилась. Зараза! Вот ведем к врачу его. Но ты хоть выпить можешь, а он нет. Гляди как на весь мир волком смотрит. Тяжко ему. Эх…

— Спасибо, я крепкое без закуски не могу, — поджал губы Алексей. — Да и неудобно как-то перед врачом в пьяном виде появляться.

— Да ты что? — не унимался угощатель. — У нас не город, народ не гордый, все свои. И потом, врача настоящего в Мохово отродясь не было.

— Как так? — Алексей аж остановился и сразу забыл про боль в плече. — А кто же тогда к медпункте сидит. Ваш этот полуголый целитель? — от таких предположений Катков даже назад попятился.

— Не-е! Не он, — махнул рукой старший. — Иван мужик неплохой, хоть и с башкой собственной дружбу не заводит. Всё сырой землей болячки исцелять пытается, да дуракам мозги пудрит, мол, разденьтесь и хворь уйдет. А в медпункте хоть и не врач, но человек знающий сидит. Ну, как человек? Разные они там всегда. Пошли, сам скоро все увидишь!

— Позвольте! — воскликнул Алексей. — Как может людей принимать абы кто? Я в вопросе своего здоровья только врачам доверяю! К шарлатану идти совсем не намерен.

— Да и это почти врач, — заверил его неполнозубый. — Только учится пока еще. Не хотят к нам в глухомань специалисты ехать, вот и присылают практикантов зеленых из мединститутов. Но лучше практикант, чем Иван. Или ты к знахарю хочешь на исцеление попасть?

— Не хочу я к Ивану! Идемте к практиканту. Оно может даже и лучше, что студент принимает. Знания, так сказать, совсем свежие, а если еще и специализация нужная, не просто терапевт элементарный, а хирург какой-нибудь, то совсем распрекрасно. У меня травма как раз по части хирургии имеется.

До медпункта добрались с песнями. В этот раз мужики выдавали более серьезный и вдумчивый вокал. Горланили, обращаясь к грозному черному ворону, били себя в грудь и кричали, что никакой добычи, мать его за ногу, он сроду не дождется.

Как и большинство советских медпунктов того времени заведение данное оказалось в отдельно стоящем домике с нарисованным на фанерке красным крестиком и надписью: “Моховский медпункт”. Хотя в этот раз — это скорее был не домик, а самая настоящая избушка. Все как и полагается во внешнем антураже: строение бревенчатое, некрашенное, с покосившимися ставенками и печной трубой.

Судя по дымку, что несмелыми сизыми колечками струился над дымоходом — практикант на рабочем месте присутствовал. Это радовало.

Я, конечно, не врач, но понимал, что Алексей больше изображает из себя раненного Чапаева, чем действительно страдает. Может, боится осложнений или просто привык, чтобы все с ним возились как с маленьким, при малейшем его недомогании? Видно, мама его так воспитала. Дети и есть дети.

Постучав ботами и валенками по высокому порогу и сбив снег с обуток, мы дружной гурьбой завалились в медпункт. Но вместо молодого служителя Гиппопотама внутри нам явилось удивительное создание в белоснежном халатике. Трактористы и Алеша так и встали в пороге раззявив рты. Очаровательная девчушка годов чуть постарше Набоковской Лолиты деловито поинтересовалась, что такого у нас катастрофического приключилось, что мы пришли лечится целым батальоном.

Мы рассказали, что спасать надо не всех, а только двоих самых грустных из нас. Тех, которые даже обезболивающее на грудь по причине мук хвори, принимать сейчас не в состоянии. Помощь им нужна квалифицированная и самая, что ни на есть, неотложная.

Первым пустили на стул осмотра именинника. Решили, что страдать в свой законный юбилей — кощунство последнее и терпеть такие муки нельзя больше ни секунду. Тем более запасы купленной в сельмаге водки уже магическим образом таяли прямо на глазах именинника.

Витьку Косого усадили на клеенчатый стул с потеками засохшей белой краски и велели рот разявить как можно шире, для обследования его недр на предмет аномалий.

Картина маслом. Практиканта усердно копошится пинцетиком во внутренностях головного мозга пациента, зайдя через его ротовую полость, в поисках злосчастной рыбьей кости. Группа поддержки вокруг замерла в ожидании чуда. Молчат, даже сопеть перестали. Переживают за исход наисложнейшей операции. И тут Алеша выдает резонный вопрос (уточнить вдруг решил степень квалификации чудного создания, ведь скоро его очередь):

— А вы извиняюсь на кого учитесь?

Продолжая усердно ковыряться в глубинах души Витьки Косого, девчушка невозмутимо отвечает:

— Hа гинеколога…

Занавес…