Глава 8

— Разрешите? — я постучал и приоткрыл лакированную дверь с золотистой табличкой “Начальник Новоульяновской ССШМ полковник милиции С.П. Ярусов”.

— Входи, Петров, — седой полковник перебирал бумажки на столе, застеленном зеленым сукном.

Слабость у него была к таким “скатеркам”. Говорили, с войны еще любил зеленый цвет на столах.

Просторный кабинет аскетичен и не похож на апартаменты высшего начсостава. Из “роскоши” только стены, до половины обшитые панелями из желтой непритязательной полировки, да вычурный графин с водой в форме башенки.

— Вызывали, Савелий Прохорович?

Фронтовик нахмурился:

— Даже не знаю, как тебе сказать, Андрей, но решай сам. Бумага по тебе пришла из Москвы. Из управления уголовного розыска СССР. Просят тебя откомандировать в Москву… Ну, как просят. Скорее, ненавязчиво приказывают. Сформулировали так хитро, мол, просим рассмотреть вопрос…Конечно, вопрос мы рассмотрим положительно, если ты свое согласие дашь.

— Какое согласие? — опешил я. — Меня в Москву вызывают? — я расстегнул шинель и снял цигейковую шапку, от таких новостей стало жарковато. — Зачем?

— Старший советник юстиции следователь по особо важным делам генеральной прокуратуры СССР Горохов инициировал создание в МВД СССР экспериментального отдела по раскрытию громких и тяжких преступлений с привлечением специалистов из разных областей, — сказал, как отрапортовал Ярусов. — Вот предлагают тебя включить в эту группу. Представляешь?

— Горохов? Никита Егорович?

— Он самый. Который в Новоульяновске в семьдесят восьмом маньяка ловил. Знаю, что ты был в его группе. Читал твое личное дело, да и в газетах писали про твои геройства. Получается, что тебя он заприметил и теперь к себе перетягивает.

Выходит, что после поимки Новоульяновского душителя Горохов воодушевился идеей создания группы на постоянной основе. Как-то я ему за прощальной рюмкой чая и правда намекнул, что было бы здорово, если был бы такой отдел в Москве, куда бы лучших сыскарей и спецов набрали. И они могли бы оказывать помощь в раскрытии преступлений по всему Союзу. Ведь часто у местных глаз замылен, и маньяка поймать или другого прохиндея можно, только если мыслить нестандартно. Как может наша группа… Проникся тогда этой идеей Никита Егорович. По плечу меня похлопал и воскликнул, что идея отличная. Грустно так сказал, потому что знал, что реализовать ее через крючкотворство и бюрократию системы очень трудно будет. На том и закончился наш разговор.

Я думал, он про него забудет, а оказалось все иначе… Спустя почти полтора года выходил-таки проект. Или, может, действительно маньяк какой где объявился, и это помогло продвинуть решение. Хотя лучше без него, конечно.

В любом случае, я рад, что он меня к себе позвал. Вот только не предупредив. Без меня меня женить хотят. Впрочем, невеста хороша, и я, пожалуй, соглашусь на такое.

— Тут как получается, — закряхтел Ярусов, глядя на мое довольное лицо, с которого сгладилась уже вся тревога. — Мы тебя отпустить просто так не можем, ты кадровый сотрудник. Разве что как практику оформить? Специальную. С методистами я еще переговорю, как лучше обозвать командировку. Но сам понимаешь, что экзамены потом тебе придется сдавать на общих основаниях. Без особых поблажек. Нельзя допустить, чтобы слухи по школе поползли, что Петрову просто так оценки проставляют. Вот тут самое сложное. Сможешь ли ты сдать экзамены экстерном? У нас преподаватели всякие. Я, конечно, с ними поговорю, чтобы лояльнее к тебе относились, но некоторые могут и обиду затаить за твои будущие пропуски. Не гарантирую, что ты успешно сессию сдашь и сможешь диплом получить.

— И что вы предлагаете, товарищ полковник?

Уж я-то знал, что преподаватели действительно очень разные, вспомнить только Зверькова с его злорадным планом. Однако было приятно услышать, что начальство в курсе настроений своего педсостава, а не в отрыве блаженном живет, как на острове Лапута.

— Сам реши. Есть другой вариант — ты отказываешься от предложения Горохова и спокойно здесь доучиваешься. На выходе получаешь лейтенанта, диплом о средне-специальном образовании по специальности “оперативно-розыскная деятельность” и идешь по распределению работать в местное УВД. Всё своим чередом, так сказать. Но тогда к Горохову тебе путь закрыт. Уверен, что второй раз такие предложения не делают. Даже если потом сам проситься будешь.

— Пожалуй, я выберу первый вариант.

— Ты хорошо подумал, Андрей? Впереди двухнедельный зимний отпуск. Если мы тебя командируем, то его придется перенести. И следующий отпуск ты увидишь, скорее всего, не скоро.

— Савелий Прохорович, почему вы пытаетесь меня отговорить? Сами же сказали, что второй такой возможности не будет.

Ярусов встал из-за стола и чуть прошелся по кабинету, встал ближе ко мне. Проговорил спокойно:

— Потому что все лучшее Москве достается. Так всегда было и будет. Вот и тебя хотят заграбастать. А здесь кто работать останется? Толковые сотрудники и в Новоульяновске тоже нужны. Я здесь родился и вырос, и душа моя за этот город болит, а за Москву я и так немало на фронте крови пролил. Столица мне сама теперь должна.

С этим сложно было поспорить. Мне очень захотелось если не утешить Савелия Прохоровича, то хоть сказать что-то обнадеживающее.

— Если отдел экспериментальный, — задумчиво проговорил я, — то, скорее всего, не по Москве работать будем. По всему Союзу. Так что, товарищ полковник, зря сокрушаетесь. Не Москвой единой. Лучше уж я сразу пользу приносить буду, чем снег на плацу чистить.

— Ишь ты, — пробурчал начальник. — Снег ему не нравится убирать. Был у меня командиром на фронте генерал Рыков. Так вот он лично окопы копал. Вместе с простыми бойцами. Скидывал генеральскую шинель, надевал солдатский ватник, брал лопату и вперед.

— Я ж не против со всеми траншеи рыть. Только пользы больше от меня будет не на плацу, а в группе Горохова.

Полковник задумался, покряхтел:

— В чем-то ты прав. Фронта нет сейчас. Враг внутри. Время другое наступает. Знаешь, что теракты, именно теракты уже начались и в Москве. Метро и магазин взорвали, а третью бомбу возле здания КГБ заложили. Совсем обнаглели. Террористов поймали и расстреляли еще год назад, но чувствую, что это была лишь первая ласточка.

— Я понял вас, Савелий Прохорович, но если вы даете добро на мою командировку, то я все-таки хотел бы принять предложение Горохова. А с учебой как-нибудь разберусь. Учебники читать обучен. Преподаватели здесь прекрасные, но и самообразование — штука хорошая.

— Ну ты не торопись с решением. Подумай пару дней, пока мы приказ готовим. С родными посоветуйся. Если уедешь, долго они тебя не увидят. В общем, так… — начальник достал серенький бланк увольнительной и стал его заполнять. — Бери на сегодня выходной и дуй домой. Обсуди с семьей все. Завтра прибудешь к утреннему разводу.

— Есть взять выходной!

***

Тусклая лампа общажной комнаты мерцала робким светлячком. Все хотел поменять ее, но в этот зимний вечер она создавала уют, будто горела свеча. Я лежал на скрипучей железной кровати. Рядом прильнула Соня. Прижавшись ко мне, перебирала волоски на моей груди.

— Зачем тебе эта Москва? — надула она губки. — А обо мне ты подумал? Как я без тебя?

— Вот устроюсь — и ко мне переедешь, — попытался я ее успокоить, хотя в глубине души понимал, что сам буду там, как перекати поле. По командировкам мотаться. Для семьи такая жизнь не подходит. Недаром от Горохова жена ушла. Волк-одиночка Никита Егорович. Чем-то на меня похож. Я думал, что смогу новую жизнь прожить по-другому. Но, похоже, иду по прежнему пути. Пока девятнадцать, кажется, что все еще впереди и не поздно свернуть. Проходили это уже. Но иначе я не могу поступить… По крайней мере пока… А там посмотрим.

— Ага, как же, — Соня приподнялась на локте, тряхнув рыжей гривой. — Тут же в Москве про меня и забудешь. Там знаешь девки какие? Наглые, бесстыдные и… Красивые. Мигом в оборот возьмут!

— А ты откуда знаешь, какие там девки? — рассмеялся я, чмокнув ее в щеку.

— В кино видела. И мамина подруга рассказывала. Она проводницей на поезде в Москву ездит. Так она говорит, что самые привередливые пассажиры, это которые с московской пропиской. То им чай не слишком черный, то соседи громко храпят.

Соня прижалась ко мне и поцеловала:

— Ты хоть пиши мне и звони.

Я прижал ее покрепче. Так, будто хотел прилепить к себе насовсем. Может, Соня была наивной девчонкой, глупенькой провинциалкой. Но мне показалось, что рядом с ней никакая москвичка не будет казаться мне настоящей.

— Обязательно… Про Олежку не забывай. Навещай его. Привык он к нам.

***

Морозное утро алело на горизонте запоздалым рассветом. Снежок звонко похрустывал под ногами. Я подошел к КПП. После бессонной ночи с Соней старался стойко держаться на ногах, притворяясь бодрячком.

На воротах школы меня встретил патруль второкурсников. Старший смены из числа офицеров затерялся где-то в глубине дежурки и не высовывал носа на мороз.

Вперед вышел рослый курсант:

— Увольнительную показываем.

Я не сразу узнал его. Приглушенный, еще не разгоревшийся свет по-ночному лениво отбрасывал тусклые отблески ему в спину. Но голос показался знакомым. Я пригляделся. Да это же Сипкин. Теперь и он меня узнал. Хмурился и переминался с ноги на ногу. Я вернулся с выходного, а он ночь на посту простоял, как пес сторожевой. Вот и чувствовал себя неуютно перед недругом.

Я засунул руку в карман. Потом в другой, третий. Блин. Разрешительный листочек пропал. Вот черт. Этого мне еще не хватало.

— Увольнительная где? — Сипкин уже оживился и не чувствовал себя так ущербно.

Расправил плечи и приосанился. Говорил громко, чтобы старший услышал, что дремлет наверное втихаря в кресле.

Я сделал еще одну отчаянную попытку найти увольнительную. Но тщетно. Потом вспомнил, что Соня рубашку мне выстирала, высушила на батарее и погладила с утра. А листок этот на подоконнике так и остался. Если за ним в общагу метнуться, то на развод опоздаю, а это уже самоволка.

— Слушай, Сипкин, — начал я переговоры. — Дома забыл документ. Ты по журналу проверь, вчера я выходил, там данные увольнительной вписаны. Пропусти так. Я документ восстановлю, ну, или привезут мне его.

— Не положено! — радостно заявил Сипкин. — Выход за пределы территории школы без увольнительной считается самоволкой. Вы задержаны до прибытия начальства.

— Ага, щас. Я тогда на развод опоздаю.

— Товарищ лейтенант! — завопил Сипкин, видя, что я намереваюсь пробиваться с боями. — Тут у нас из из самоволки курсант. Еще и нетрезвый вроде. Глаза красные.

— Красные они, Сипкин, это потому что я с девушкой ночь провел и не спал, а не как ты со стволом в обнимку. Аукнется тебе еще.

Но несмотря на козни недруга, на развод я все-таки попал. Увольнительную мне лично начальник выписывал. Поэтому достаточно было всего лишь его словесного подтверждения легитимности моего похода на волю. Естественно, он приказал меня отпустить и даже журить не стал за разгильдяйство в обращении с документами, на удивление дежурной смены. Понял, что ночка непростая у меня была сегодня. И решение я принял не в пользу школы, раз всю ночь не спал и документ профукал.

Приказ о моей командировке состряпали быстро. Прикомандирован я был на экспериментальную практику в целях изучения передового опыта в Управление уголовного розыска МВД СССР. По бумагам именно там группа Горохова числилась. Я как практикант должен был даже отчет какой-то составить по итогам практики. Какой именно, никто из методистов еще не знал. Но Ярусов дал им задание разработать типовой бланк и потом отправить мне вдогонку. Дескать, чем черт не шутит, может, Петров откроет новую веху в методике обучения, и других курсантов тоже будут в Москву приглашать.

Кадровичка выписала мне командировочное удостоверение, а замполит провел полномасштабную профилактическую беседу на тему поведения в условиях командировки. Основные постулаты беседы сводились к тому, чтобы быть примером и образцом поведения для граждан, не пить, не курить и из дома в неслужебное время лучше вообще не выходить.

Я похихикал про себя и расписался в журнале за инструктаж. Потом пошлепал в бухгалтерию и получил командировочные на самолет и суточные. Последние выдали пока на месяц, но понятно, что по письменному запросу потом командировку продлить можно.

На прощание полковник Ярусов пожал мне руку:

— Бывай, курсант Петров. Смотри осторожнее там. Москва город большой. Соблазнов много. Не урони марку, так сказать. Не посрами Новоульяновск и школу. И если что… Замолви там за нас словечко. Дескать, все курсанты у нас молодцы. Как ты прям.

— Есть не уронить марку, товарищ полковник! — козырнул я.

— И ждем тебя на летнюю сессию. Учебники-то хоть взял с собой?

— Полчемодана набрал. Еще и лекции у второго курса взял.

— Не думаю, что у тебя время там будет готовиться, но зато душа будет спокойна.

— Время найду. Жаль только, что в сутках всего лишь двадцать четыре часа.

***

Ил-18, с гулом вращая четырьмя пропеллерами, сел во Внуково. Пассажиры радостно загалдели, посадка прошла удачно и все живы. Многие летели в первый раз и непритворно выдохнули с облегчением. Страх полета — чувство врожденное и его не искоренить.

Я огляделся. Чего-то не хватало. Только сейчас до меня дошло, чего — никто не аплодировал. Такая традиция зародится позже. Особенно популярным это действо станет в девяностые, когда информация об авиакатастрофах и прочих происшествиях в воздухе перестанет быть государственной тайной и выйдет в массы. К тому же прибавятся нередкие случаи захватов пассажирских самолетов. Само собой, народ станет бояться летать и дико радоваться каждой благополучной посадке — как чуду. Но почему бы не заложить эту позитивную традицию немного пораньше? Попробуем.

Я захлопал в ладоши. Соседи стали на меня недоуменно озираться, а стюардесса в синем фирменном жакете аэрофлота заулыбалась. Мальчуган лет пяти, что сидел на соседнем ряду, вдруг меня поддержал, приняв это за игру. И вот нас уже двое бьют в ладоши. Следом раздались несмелые хлопки. Нам вторили другие пассажиры. И, наконец, аплодисментами разразился весь самолет. Все. Начало традиции положено.

У выхода из аэропорта я высматривал человека с табличкой. Накануне Горохов со мной связался по телефону, и мы обсудили мой перелет. Он сказал, что отправит за мной водителя.

А вот и он. Держит в руках альбомный лист, на котором красным фломастером немного вкривь, печатными буквами выведено: “Петров А.Г.”

Только на водителя этот встречающий не очень похож. Грузный, в очках с сантиметровыми линзами. На лысине вместо волос — детский пушок. Одет совсем не как шофер. Мышиного цвета костюм, поверх дубленка с отворотами. Но нелепый широкий галстук в клетку портил всю презентабельность. Я подошел вплотную, пухляш разулыбался:

— Андрей Григорьевич?

— Он самый, — кивнул я и протянул руку.

— Я, признаться, представлял вас постарше, — ответил на рукопожатие мужчина неопределенного возраста (из-за особенностей внешности ему можно было дать и тридцать пять, и все пятьдесят, это смотря как он сохранился). — Катков Алексей Геннадьевич, капитан милиции.

— Неплохое звание для водителя, — улыбнулся я.

— Что вы, — замахал он листком. — Я эксперт-криминалист. У нас в группе нет водителя. Горохов от ставки отказался. Сказал, что по командировкам будем мотаться без машин и использовать авторесурсы и водителей местных РОВД.

— Логично, — кивнул я. — Узнаю рационализм Никиты Егоровича. Ни один начальник бы не отказался от личного водителя. Пусть если даже его приходилось бы использовать пару раз в году.

— Да, Никита Егорович — мужик без барских замашек. Я знаю его всего месяц, но меня он впечатлил. Я к нему с Петровки 38 перешел. Из криминалистического отдела. Теперь я штатный эксперт в его отделе.

Мы сели в служебную “Волгу” и направились в сторону города. Давненько я в Москве не был. А в такой — точно никогда.

Въехали в город. Машин на удивление много. Я уже отвык от таких потоков. Ну хоть пробок нет. Как правило, настоящие пробки в эти годы возникали в связи с каким-нибудь значимым спортивным событием или праздничным мероприятием, когда масса машин устремлялась в определенном направлении, например в сторону Лужников или ВДНХ. Или когда перекрывались дороги.

Отдел Горохова дислоцировался в ГУВД Москвы на Петровке. Мы минули КПП, и во дворе нас встретил бюст Дзержинского на каменном постаменте. Феликс Эдмундович смотрел на нас строгим взглядом. Мы прошли в шестиэтажное здание и, петляя коридорами, уткнулись в последнюю дверь, на потертой деревянной поверхности которой красовалась свежевыведенная через трафарет табличка: “Экспериментальный межведомственный отдел по раскрытию тяжких и особо тяжких преступлений”.

Я постучал и потянул за ручку, дверь недовольно скрипнула.

— Разрешите? — заглянул внутрь.

Передо мной раскинулся просторный кабинет. При желании в нем с комфортом можно разместить человек десять, не меньше. Но внутри оказалось всего четыре стола. За самым большим в центре восседал Горохов. Увидев меня, он разулыбался:

— Петров! Входи, дорогой! Как долетел?

Я шагнул внутрь и боковым зрением уловил изящный женский силуэт.