Глава 12

— Остолопы! — негодовал Горохов, брызгая слюной в телефонную трубку. — Главного фигуранта убили под носом вашего сотрудника! Да я на вас такое представление накатаю! На гражданку все пойдете! В хозяйство народное, коровам хвосты крутить!

Трубка жалобно оправдывалась голосом начальника местной милиции, но Никита Егорович не стал дослушивать, бухнул ее об телефонный аппарат с чувством и силой, как он это умел. От удара аж стол покачнулся, но корпус прибора выдержал. Такое ощущение, что в СССР телефонные аппарата делали из «бронированного» пластика, по крайней мере, для милиции.

— Бардак! — следователь чиркнул зажигалкой и шумно втянул дозу никотина, чтобы успокоиться, встал и принялся прохаживаться взад-вперед, раздувая щеки.

— Никита Егорович, местные, конечно, накосячили, — вступился я за них, — но не настолько, чтобы их увольнять. Он были не в курсе, что у Сапожникова подельник есть. Как и мы, впрочем, тоже.

— Да, знаю... — отмахнулся Горохов, щелкая пальцем по сигарете, за несколько сильных затяжек он уже успел обуглить ее на четверть. — Это я так... Для профилактики их продернул. Чтобы жизнь малиной не казалась и впредь начеку были. А то привыкли, понимаешь, лапшу на уши вешать. Между прочим, область трубит о снижении преступности. Все у них хорошо, бляха-муха. Вчера на заседании обкома руководство милиции било себя в грудь, что решения пленума ЦК КПСС конструктивно претворяются в жизнь в полной мере. А у самих под носом маньяк действует. А они про кражи куриц рапортуют, что, мол, все раскрыли и виновные наказаны. Нельзя так работать! Перестраиваться надо. Время сейчас другое.

Эх... Знал бы Никита Егорович, насколько он близок к веяниям ближайшего будущего. Уже буквально меньше, чем через два года, перестройка по инициативе человека с пятном будет объявлена новым государственным курсом. Приведет к распаду самой могучей державы и, фактически, превращению Страны Советов из единого государства в исторический регион.

Спасать Союз я не собирался. Это не в моих силах, я не тешил себя иллюзиями, что обрел вторую жизнь для таких вот великих дел. А вот пережить бардак девяностых и стать, например, министром МВД, чтобы попытаться не похерить все лучшее, что есть в системе, и не дать ей переименоваться в полицию — это перспектива вполне себе рабочая. Много реформ переживет милиция, и почти все они не пойдут на пользу. Много отличных и опытных кадров останутся за бортом службы, а ни их место придут безмозглые карьеристы.

Но Никита Егорович о подобном даже и не помышлял, а костерил местных и раздумывал над дальнейшими планами данного конкретного расследования.

С одной стороны, хорошая тактика — сделать местных виноватыми. Ведь потом использовать их на подхвате будет намного легче. Чтобы не родилось пресловутое представление от руководителя межведомственной спецгруппы — начальник милиции теперь на все пойдет и в помощи нам не откажет. Все, лишь бы загладить вину свою и своих подчиненных.

— Итак, что мы имеем? — начал размышлять вслух Горохов. — Человек, придушивший Сапожникова, в больнице не работает. Это факт. Медсестра и постовой милиционер никого из персонала так и не опознали. Получается, это был маскарад с очками, халатом и белым колпаком.

— Если Холодильщик способен перевоплощаться, — заметила Света, — то, возможно, стоит проверить актеров местного драмтеатра.

В театрах мы оказывались уже не раз, в местных и больших, и я знал, что там может быть своя атмосфера и свой «зоопарк». Но чтобы хладнокровный Холодильщик? Кто знает...

— Согласен, — кивнул шеф. — Шапито, блин... У нас, товарищи, не маньяк получается, а перевертыш какой-то.

— Возможно, у него есть еще и милицейская форма, — добавила Света.

— Это почему? — вопросительно уставился на нее следователь. — С чего такие мысли?

— Как-то ведь он всегда оказывается на шаг впереди нас. Откуда он узнал, что Сапожников в больнице? Мы это не афишировали.

— Возможно, он был с нами у церкви, когда брали педофила, — задумчиво проговорил Горохов. — Но там были все свои, вроде. Или нет? Так... Андрей Григорьевич, сгоняй в храм, поговори обстоятельно с попом. Раз он такой бдительный — может, он видел кого-то подозрительного рядом. А ты, Федор, проверь всех оперативников, кто с нами на задержание выезжал. Аккуратно только. Собери инфу, кто чем дышит. Особое внимание обрати на неженатых и разведенных, если есть таковые.

— Вы думаете, Холодильщик работает в милиции? — спросил Федя.

Наверное, Федя, как и я, удивился, как быстро теперь Горохов принимал в работу чуть ли не любые Светины предположения. Впрочем, не только Светины — просто Никита Егорович за время работы нашего отдела, конечно, понял, что возможно буквально всё, и надо обращать внимание на любые мелочи, кажущиеся подозрительными — без проверки-то поди угадай, какая из них окажется ниточкой к преступнику.

— Маловероятно, но надо проверить все возможные источники утечки информации.

— Тогда врачей скорой помощи тоже тряхнуть не мешает.

— Вот и займись этим, Федор. А ты, Алексей, дуй в морг, сиди над душой у них, пока заключение по неопознанному подростку вчерашнему не родят.

— Да, — кивнул Катков. — Но вскрывать завтра будут, тело еще до конца не оттаяло. А следы обуви я проверил. Провел трасологию, сегодня оформлю экспертизу к вечеру. Вывод в заключении такой будет, что следы, обнаруженные на месте происшествия по факту убийства Тетеркина, и на месте обнаружения неопознанного трупа подростка, вероятно, оставлены одним экземпляром обуви.

— Почему это — вероятно? — недовольно зыркнул на него Горохов.

— Категоричный вывод не могу дать, — развел руками Алексей. — Детали не отобразились. По общим признакам, размеру, форме подметки и каблучной части они совпадают. Но этого недостаточно для установления полного тождества.

— Еще что можешь сказать про преступника? Может, он хромой или косолапый? Ты же следопыт опытный. Досконально все проверил? Ничего не упустил?

— Как таковой дорожки следов не было, где такие особенности можно было бы вывести, — замотал головой Катков. — Следы отобразились хаотично, многие вообще в виде наложений. Будто он топтался возле трупов, а не просто так подошел и их бросил.

— Скорее всего, — вмешался я. — Он топтался, потому что укладывал тела. По особенному. По стойке смирно. Но знать бы еще зачем, и что это вообще значит...

— А это вопрос к Светлане Валерьевне, — Горохов посмотрел на Психологиню.

Та сидела и отрешенно грызла кончик карандаша, о чем-то размышляя. Услышав свое имя, отложила карандаш и выпрямилась, высказав свои соображения голосом авторитетной училки:

— Это похоже на некий ритуал. Но других каких-то знаковых элементов при этом нет. Ни символов, ни знаков на теле, ни каких-то посторонних предметов. Все выглядит, будто Холодильщик хочет что-то нам показать. Донести какую-то информацию.

— Какую информацию?

— Пока не знаю. Но подростки все были похищены в разное время, а из морозилки он стал их вытаскивать только сейчас. За последний месяц — три тела подбросил в лес. Это тоже что-то значит.

— Может, ублюдок с нами играет? — предположил я. — Чтобы показать, какой он неуязвимый. Вот и сыпет мертвыми телами, как тучка дождиком.

— Возможно, — кивнула Света, — Но тут нестыковка. Как он может с нами играть, если первые два тела нашли, когда нас и в помине не было еще в Цыпинске? Скорее всего, тут какая-то другая подоплека. К сожалению, материала для психологического анализа происходящего крайне мало, недостаточно. Хотя у меня есть кое-какие соображения, но я их сначала проверю.

— Ясно, — одобрительно кивнул Горохов. — Ну что ж, сообщите по готовности. Планерка закончена, работайте, товарищи.

* * *

— Бог в помощь, отец Арсений, — поздоровался я с попом, который усердно штукатурил стену храма вокруг центрального входа. Делал он это, не снимая рясы, измазав подол в глине и песке.

— Доброго дня, Андрей Григорьевич, — обернулся тот, не прекращая ловко орудовать мастерком.

— Что же вы один решили такое здание отреставрировать? Это же сколько лет уйдет?

— Вечером и на выходных прихожане мне помогают, — ответил священник. — А сейчас белый день, на работе люди. Так что, с божьей помощью, пока сам батрачу. Как могу.

— Вы тут подозрительного никого не видели в последнее время? Может, кто-то приходил к Сапожникову?

— Я уже рассказывал, что никто не приходил.

— Уверены?

— Я ведь каждого в лицо знаю. Тут чужие не шастают. Место особенное, для узкого круга.

Я еще постоял, наблюдая за его усилиями — и священника, кажется, это нисколько не напрягало.

— А Сапожников разговаривал с кем-нибудь из прихожан?

— Ни с кем, только со мной. Все переживал, что его найдут. Боялся слишком. Затуманили его душу бесы, угрозы высказывал, в каждом человеке врага видел, вот я сдуру и сдал его вам. Старый дурак, прости господи.

— Ну, почему сдуру? — пожал я плечами. — Вы все правильно сделали. Сапожников — преступник.

Высказался я, а про себя подумал, что пока единственно доказанным преступлением педофила является кража социалистической собственности с мясокомбината, а с причастностью к убийствам подростков — все очень мутно. Больше вопросов, чем ответов.

— Потому что не уберегли вы раба божьего Евгения. Сгубили его душу без права на покаяние. Но в том и моя вина тоже есть, — батюшка вздохнул и вытер рукавом лоб.

— А откуда вы знаете, что его убили? — насторожился я.

— Я все знаю. Много о чем люди говорят. От меня у них тайн нет. Уж так повелось.

— Можно я еще раз осмотрю комнату, где жил Сапожников?

— Так обыскивали же ваши уже ее?

— Может, что-то пропустили, — настаивал я. — Проверю свежим взглядом, так сказать.

— Смотрите, конечно. У меня секретов от служивых нет. Только я там уже прибрался малость. Выкинул все лишнее. Думал, после осмотра-то можно.

— Ничего, я все-таки проверю комнату еще раз, — я потянул массивную дверь и вошел внутрь.

Келью беглеца нашел не сразу. Пришлось опять поплутать темными коридорами. Чувствовал, что несколько раз прошел мимо. Но, наконец, повезло. Вот и комната. Самодельного топчана и бочки уже нет. Пусто. Сквозь серое, будто слюдяное оконце лучик солнца высветил на стене что-то черное. Я подошел ближе и охренел. Облезлая штукатурка на небольшом участке зачищена чем-то острым, будто подготовлена для чего-то. На относительно ровном и гладком пятачке размером с футбольный мяч начертан рисунок, выполненный, опять же, углем или сажей. Изображен человек размером с пивную кружку. В халате, в колпаке и очках, а в руках у него что-то массивное, чуть смятое. Твою мать! Да это же подушка!

Я стоял и хлопал глазами на пророческое художество. Кто-то нарисовал Холодильщика. Рисунок схематичный, корявый, но даже в таком угадывался медицинский халат на человечке. Стало немного не по себе. Расстегнул кобуру и, щелкнув предохранителем, поспешил на улицу.

— Отец Арсений, — спросил я попа, который так и продолжал возиться со стеной. — А когда вы там прибрались? В келье?

— Да вчерась еще, — ответил тот, спокойно, деловито размешивая раствор.

— Ничего в комнате странного не заметили?

— Нет, а что?

Ладно, не будем долго ходить вокруг да около.

— Рисунок на стене. Откуда он там взялся?

— Какой такой рисунок? — батюшка отставил инструмент, отряхнул руки, и мы вместе прошли внутрь храма.

— Вот, — махнул я рукой на зловещее художество, повествующее о последних минутах жизни Сапожникова.

— Бесовщина какая-то, прости Господи, — пробормотал поп и перекрестился. — Это повар, что ли, накалякан? Колпак, как у повара, и халат имеется.

Было заметно, что он здорово удивлен и совершенно точно никогда этого рисунка не видел. И был бы удивлен вдвое больше, если б знал всё то, что знал по делу я.

— Это врач, — заявил я. — Так вы говорите, что никто сюда не заходил? Из посторонних?

— Из чужих я никого не видел, — очень серьезно ответил тот.

— А из своих? — я смотрел на священника пытливым взглядом, ловя каждую его малейшую реакцию, вглядываясь в блеск лукавых глаз.

— Да мало ли кто мог сюда проникнуть? Тут запоров нет.

— А как мне найти ваших прихожан? Много ли к вам народу наведывается?

— Да, почитай, сотни две постоянных, остальные — как придется.

— Есть список или что-то подобное? Ничего такого не ведете? Может, журнал какой? — спросил я, уже понимая, что ничего такого тут нет и быть не может.

— Да бог с вами, это же не контора какая-нибудь, где тетрадь посетителей ведется, а храм божий, — поморщился батюшка.

— Ну тогда сами их фамилии мне назовите. Сможете? А я запишу.

— Я их только по именам знаю. Вот что. Приходите-ка лучше на воскресную службу. Сами с ними и поговорите. Только не пугайте народ. Дайте им сначала помолиться, свечки поставить, а потом, на выходе, и опрашивайте.

Я подошел к батюшке и дернул его за бороду.

Тот ойкнул, и на миг забыв про свой статус, ругнулся:

— Ты что творишь, ирод?

— Простите, у вас глина к бороде прилипла, — соврал я.

Священник недоуменно погладил черные космы:

— Ничего там нет.

— До свидания, отец Арсений, только рисунок не стирайте. Это вещественное доказательство. Отправлю криминалиста, он сфотографирует.

Я пошел к машине, размышляя о случившемся. Борода у попа настоящая. Хоть и отличается немного от волос. Те с проседью, а она иссиня черная, как воронье крыло. Может, на голове парик? Ладно, в следующий раз его ещё и за волосы подергаю. Надо бы пробить этого попика. Откуда он вообще здесь взялся? Говорит, что местный. Посмотрим, что за фрукт.

* * *

— Холодильщик всё-таки явно с нами играет, — задумчиво проговорила Света, рассматривая фотоснимки с новым рисунком из кельи, которые экстренно напечатал местный эксперт-криминалист.

— Такое ощущение, что он знал, что я пойду осматривать убежище Сапожникова повторно, — кивнул я. — И специально оставил нам послание.

Горохов осмотрел всех озабоченным взглядом, прищурившись от табачного едкого дыма, который лизнул его лицо:

— Думайте, товарищи, думайте. Откуда он мог про это знать? Такое ощущение, что это кто-то из своих.

Мы озадаченно переглянулись, даже немного обидно стало, что Горохов готов подозревать наш сплоченный коллектив.

Но он быстро поправился.

— Да я не про вас, а про местную милицию. Ну, или прокуратуру.

— А я вам сразу сказал, — кинул свои пять копеек Федя, — что Огурцов на маньяка похож. Ходит такой, всегда улыбается, а глазки холодные. Будто высматривает чего-то.

— Дался тебе этот Огурцов, — нахмурился Горохов. — Иван Петрович, конечно, себе на уме, но по параметрам своих габаритов никак нам не подходит. Как пояснила медичка, в больницу наведывался врач стандартной комплекции, без живота, щек и прочих излишков. А Огурцов напоминает колобка. Ноги короткие, такого ни с кем не спутаешь.

— Так он, может, живот втянул и под брюками ходули спрятал, — упорствовал Погодин.

— Какие ходули? — вскинул бровь следователь.

— Ну я в кино видел, как подростки во взрослых переодевались и на ходулях ходили.

— Федя, — цокнул языком Никита Егорович, — скажи еще, что Огурцов инопланетянин и может внешность менять, как Весельчак У.

— А вы тоже это кино смотрели? — обрадовался Погодин.

— Его все смотрели, а ты чушь несешь, — отрезал Горохов, но, на секунду задумавшись, повернулся ко мне и добавил. — Ладно, Андрей Григорьевич, проверь по-тихому Огурцова. Кем раньше был, круг общения, чем в свободное время занимается. Женат он или нет.

Я кивнул, а про себя подумал, что вряд ли это наш контингент, ведь Огурцов, как любой нормальный мужик, постоянно пялится на Светины коленки и пасет свой бесстыжий взгляд в вырезе ее блузки. Сразу видно — не извращенец. Хотя... Возможно, Холодильщик тоже не извращенец. Следов сексуального насилия на трупах не обнаружено, а Сапожников со своими пристрастиями тут может быть и ни при чем. Но почему тогда он убивает именно детей схожего возраста — и только мальчиков? Вот вопрос. Если разгадать эту загадку, тогда мотив станет ясен, и мы хотя бы сможем составить его примерный психологический портрет. А пока все наши поползновения напоминают потуги Сизифа. нам это не подходит — у нас бесконечности в запасе нет.

— Что с неопознанным трупом? — спросил Горохов.

— Пальцы я ему откатал, — ответил Катков, — дактоформулу составил, разослал запросы в информационные центры в область и в Москву. Ждем результата. Но вряд ли стоит надеяться, что они выстрелят. Если бы он ранее судимым был, тогда другое дело, а так — мальчишка ведь.

— Мы все возможности должны использовать, — кивнул следователь.

— А если нам его портрет по городу развесить? — предложил я. — Попросить помощь общественности в опознании.

— Ты что, Андрей Григорьевич? — Горохов аж руками замахал, противясь такой идее. — Как ты себе это представляешь? По всему советскому городу фотокарточку трупа ребенка на столбах клеить. Да нас за такие художества и с работы попереть могут.

— Сделаем его как бы живым, — настаивал я. — Пусть художник его портрет нарисует. Приукрасит чуть-чуть, будто он при жизни запечатлен. Мы портрет переснимем, размножим и распространим. А внизу текст, мол, если кому-то что-то известно о личности данного подростка, просьба сообщить в милицию. И наш телефон напишем. А то, что он мёртвый — об этом ни слова не будет. Никто же не знает, что он погиб. Личность-то не установлена.

— Гениально, Андрей Григорьевич, — потирал довольно руки Горохов. — Всякий раз удивляюсь твоей смекалке.

— Рад стараться, — улыбнулся я, а про себя подумал, что если бы был сейчас фотошоп, то я и сам бы мог лицо подправить, без всякого художника. Бывало, в прошлой жизни баловался занимательной программкой. Один раз взяли мы двоих гоп-стопников. Они, паразиты, в полный отказ пошли. Тогда я тому, кто послабже духом был, легенду задвинул, что, дескать не того вы, граждане грабители, человека бомбанули. Ведь потерпевший в криминальных кругах личность известная, и подельника твоего уже грохнул. И сунул ему фотокарточку его другана, только обработанную в фотошопе. Морда в крови и с трупными пятнами, как и положено покойнику. Тот чуть стул не обгадил и сразу весь расклад дал. Ну, а второго расколоть оказалось еще проще. Просто дал почитать ему признательные показания его трусливого подельника.

— Никита Егорович, — решил все-таки я добавить. — Что-то священник мне не очень нравится.

— Оно и понятно, — ухмыльнулся шеф,— мне он тоже не по душе. Мы люди партийные, а на опиум этот только народ ведется. А мы с вами, товарищи, атеисты.

— Да я не про это. Разрешите, я его в разработку возьму? Проверю кое-что...

— Есть веские основания?

— Пока нет, только интуиция.

— Лукавишь, Андрей Григорьевич, интуиция у женщин развита, а у тебя оперская чуйка. Разрешаю. Если что накопаешь, сразу мне докладывай.

— Это само собой, — кивнул я.