Глава 7

— В семидесятом дело было, я тогда только Новозыбковский пединститут закончил. — Сапожников начал рассказ неохотно, но после первой фразы будто погрузился в воспоминания и даже будто немного кайфанул.

Нечасто ему такое приходилось рассказывать, а может, и вовсе никогда. Мне показалось, что даже монстрам требуется иногда излить душу.

— Отработал в школе пару лет, — продолжал он. — А авторитета не снискал. Ни у коллег, ни у подопечных. Телом был неказист, не больше среднего старшеклассника, а душой слишком мягок. В общем, не мужик, а кусок поролона — хоть никто такого прямо не говорил, а понятно. Молодой был, неопытный. Верил в справедливость. Вот и сели мне на голову ученички. Десятый класс — лбы выросли, что некоторые выше меня на целую голову. С дисциплиной на уроках совсем беда стала. Будто учитель математики для них — пустое место. Не смог я себя сразу поставить, а потом поздно уже было что-то менять. И коллеги надо мной посмеивались.

Сапожников вздохнул, переживая былое.

— А с мальцами, наоборот, все как по маслу шло. Любили меня третьеклашки. Я у октябрят шахматный кружок вел. Вот только мой десятый «Б» совсем обнаглел. Стал меня не только на уроках цеплять, но и в коридорах школы подзуживать. Однажды, когда я вел своих мальцов в кабинет, нам навстречу попалась отъявленная троица из злополучного класса. Лидер у них был Лешка Назаров — сынок директора городской овощебазы. Мерзкий мальчик. Он мне подножку и поставил. Конечно, обиду бы я стерпел, но не на глазах своих октябрят, которые души во мне не чаяли. Я встал, отряхнулся. Вытащил из кармана складишок. Подошел к гогочущему Назарову и чиркнул по горлу лезвием. Знаете, иногда на старые фигуры шахматные снизу грязь налипает, когда уже подкладка тряпичная износилась. Вот и приходится их ножичком чистить. Поэтому складишок всегда у меня с собой был.

Мы со Светой раскрыли рты. Повисла пауза. Даже для бывалых ментов слышать такое было дико.

— Запросто так чиркнул по горлу ребенка? — гневно спросила Света.

— Сам не пойму, — без капли сожаления ответил Сапожников. — Как так получилось. Будто щелкнуло внутри что-то. Помню, как кровь вырывалась у него из артерии. Толчками. Алая такая, как знамя. А я стоял и любовался… Все разбежались, кричат. А мне будто все равно. Это как в стае — чтобы занять место вожака, нужно его сначала убить.

— Только вожаком в школе ты не стал, — скривился я. — А загремел за решетку.

— Там тоже стая, — пожал плечами математик. — еще хлеще, конечно. Но вожака я там не достал… Отчего и прожил эти десять лет, как в аду. Чего только не натерпелся. Не в почете на зоне такие как я, которые детишек убивают… Вот и дом мне кто-то сжег. Соседи, наверное, за справедливость постарались.

От такого рассказа Света поежилась, а я сглотнул. Парочка мурашек пробежала по спине. Самое удивительное, что Сапожников говорил об этом так спокойно и умиротворенно, будто рассказывал о случае на рыбалке. Впрочем, для него это, может, и рядовой случай. Хрен знает, что в голове у этого тихони творится. За таким понаблюдать надо будет. Переговорю с его участковым, пусть на коротком поводке его держит.

— А вы по какому вопросу, товарищи, пришли? — спросил неожиданно он. — Не слушать же мои рассказы о былом?

— На соседней улице пару коров украли, — с деловым видом сообщил я. — Не видели в околотке своем их случайно? Рыжая и черная. Ни у кого из соседей скота не прибавилось?

— Не замечал, — пожал плечами шахматист.

— Ясно. Нам нужно осмотреть ваш двор. Сами понимаете, формальность.

— Да, конечно… Ищите ваших коров.

— А где вы работаете? — спросил я напоследок.

— Водителем на мясокомбинате, — ответил Сапожников.

* * *

Федя вошел в кабинет. Морда сияет, как церковный купол, движения по-начальственному неспешны и размеренны. Видно, руководить ОБХСС-никами ему очень даже понравилось.

— Вот, — он с гордостью положил на стол Горохова свои писульки. — Нарыл две морозильные установки, которые списали с мясокомбината и продали работникам три года назад. Вот этот — ветеран войны, ему уже за семьдесят, его сразу отметаем. А вот этот интересный тип. Работает водителем. Сапожников Евгений Савельевич.

— Знакомая фамилия, — нахмурился Горохов, прокручивая в мозгу анкетные данные.

— Так это же наш подопечный, — воскликнул я. — Мы только что от него вернулись. Живет в урочище Листвянка, улица Заречная, тринадцать.

— Точно! — шеф хлопнул по столу ладонью. — Это который за убийство судим. Вот так совпадение… Все ниточки к этому гаду ведут.

— Почему гаду? — не понял Федя.

— Он десятку отмотал за то, что школьника прирезал, — ввел я его в курс дела. — Сегодня нам об этом рассказывал в подробностях. История не для слабонервных. Подошел и полоснул ножом по горлу на глазах у всей школы.

— Как это? — опешил Федя. — Прямо среди бела дня?

Его удивление было понятно. Такие преступления — экзотика. Это потом мир сойдет с ума, и начнется череда массовых убийств в школах и университетах по всему миру. А пока в СССР только пара эпизодов, и то в пятидесятых. В первом случае школьный военрук из-за неразделённой любви к учительнице украл тротил из клуба военной подготовки и взорвал себя вместе с возлюбленной в кабинете, где проходил урок. Погибли более двух десятков школьников. Во втором молодой комсорг строительной школы в рабочем поселке открыл огонь из винтовки сначала на улице, а потом в женском общежитии стройшколы. Погибло семь человек. Но пока эти истории засекречены, и Федя вряд ли знал про них.

— Да, — кивнул я. — Прямо на глазах своих учеников. Причем, когда он это все нам рассказывал, сожаления в голосе я не услышал. Наоборот. Такое ощущение, что он с наслаждением окунулся в эту страшную историю вновь.

Погодин аж плечами дернул. Да мне и самому было гадко.

— Брать его надо, — решительно заявил Горохов. — Как же ты, Андрей Григорьевич, морозилку эту у него не разглядел?

— Не было там ее, — замотал я головой, соображая, что, может, что-то упустил.

Подумал, прокрутил в мозгу обстановку на подворье Сапожникова и добавил:

— Негде ее там прятать. Хибара, сарай и огородишко невзрачный. Сарай завален хламом всяким.

— Если там погреб выкопан? — пытливо уставился на меня Горохов.

— Совсем не похоже. Слой пыли такой, что сразу видно — давно там никто не бывал и ничего не трогал. Остается дом. Но там — шаром покати.

Я задумался… Стоп! Небольшой ковер на полу. Он мне сразу показался странным — не вписывался в обстановку. И расстелен не по центру, а в углу почему-то.

— Я знаю, где он прячет морозильную камеру! — хлопнул я себя по лбу. — Собирайся, Федя. Поехали.

— Погодите, сейчас подмогу запрошу, — Горохов схватился за телефон.

— Некогда, Никита Егорович. Если с мясокомбината информация просочится, что мы морозилки проверяли, то Сапожников от нее избавится. Вдвоем поедем.

— Я с вами, — Горохов снял с вешалки серый плащ.

— Лучше останьтесь, — распорядился я, будто был начальником. — У вас пистолета ведь нет?

— Наградной давно в командировки не беру, — кивнул шеф. — Хлопотно с ним на самолете летать.

— Вот и будьте на связи, Никита Егорович, а приданные силы за нами следом отправьте. На всякий случай.

Шеф возражать не стал и засел за телефон, а мы с Федей проверили стволы и поспешили на улицу к машине.

Добрались до нужного места быстро. «Волгу» бросили за три дома, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Я открыл калитку и просочился внутрь. Теплый апрельский вечер уже сменялся холодным закатом. Вокруг тишина, лишь где-то вдалеке заливаются дворовые собаки. Осмотрелся. На двери замка нет — а ведь хозяин без этого ни на шаг не отходит, судя по всему.

— Похоже, он дома, — прошептал я и, обнажив ствол, подошел к двери и резко ее распахнул.

Огляделся. Внутри никого. Лишь тикают настенные часы. Грязной посуды, как это было днем, на столе нет. Я подошел к ковру и приподнял его за угол. Есть! Под ним скрывалась дощатая крышка.

Отшвырнул ковер в сторону и потянул за металлическое кольцо. Дверца отошла полностью, повиснув у меня на руке. Внизу чернота и запах плесени. Ни хрена не видно. Я аккуратно, не поднимая шума, поставил крышку в угол.

— Есть фонарик? — повернулся я к Погодину.

— Только спички.

— Давай.

Я взял со стола изрезанный ножом номер «Известий», пропитанный каким-то жиром, будто на нем сало резали. Оторвал фрагмент и поджег. Бросил горящий клочок вниз.

Тот, порхая в воздухе, нырнул вниз, словно огненная бабочка. Пламя разогнало черноту и высветило на дне угловатый предмет, похожий на гигантский гроб с проржавевшими стенками.

— Что там? — Погодин вытянул шею, заглядывая вниз.

— Похоже, то, что надо, — кивнул я, пытаясь разглядеть странный предмет, но газетный клочок погас, и темнота проглотила «гроб». — Здесь его подождем. Все, закрываем по-тихому.

Но мы не успели. Дверь распахнулась, и на пороге появился Сапожников. Мы на мгновение замерли перед раскрытым подполом. Он все понял. Пулей выскочил из дома и захлопнул дверь. Я лишь успел выкрикнуть «Стоять, милиция!», когда снаружи что-то лязгнуло. Я понял, что гад ловко повесил замок.

Рванул к двери и сходу впечатал в нее плечо, пытаясь вынести с корнем. Хрен там! Это с виду дверь хлипкая, а я чуть ключицу не сломал. Не ожидал от фанерки такой стойкости. Скорее всего, там несколько слоев было кусками набито.

Федя пришел на помощь и надавил на дверь. Та презрительно скрипнула и не поддалась.

— В окно давай! — крикнул я и с размаху швырнул по раме замшелым табуретом.

Брызги стекла с обломками рамы высыпались наружу. Я первым протиснулся через проем, зацепившись за торчащие, словно зубы гигантской акулы, осколки. Рассек ладонь и поцарапал ухо.

Выбрался наружу и рванул к калитке. Слышал, как сзади пыхтит Погодин.

Вот и крыльцо. На двери злополучный замок, а беглеца и след простыл.

— Давай туда! — приказал я Феде, махнув на огород, а сам побежал назад, на улицу.

Мы разделились, хоть и опасно, но выхода нет. Я обежал вокруг дома. Как назло — на улице ни души. Даже спросить не у кого, куда шахматист смылся.

— Андрей! — услышал я крик Погодина.

Бросился назад. В несколько прыжков пересек маленький огород и очутился возле забора, что выходил на сторону леса.

— Вот, смотри! — Погодин ткнул пальцем на одну из досок, на которой повис клочок мышиного цвета ткани, как костюм у Сапожникова. — Туда ушел!

— Давай за ним! — я схватился за доски и подтянулся.

Что-то хрустнуло, и фрагмент деревяшки остался у меня в руке, а я беспомощно завалился на спину.

— Да бесполезно, — махнул рукой Погодин. За огородом лес. Куда он там побежал, хрен разберет.

Я вскочил на ноги и со злостью пнул по забору. Одна доска вылетела. Ударил еще. Вторая отошла на половину. Добил ее. Пролез в дыру и очутился на задней стороне улицы, к кромке которой подступали кусты, а дальше, в нескольких шагах, начинался лес.

Я нырнул в чащу, повертел головой, но понял, что бежать можно в сотни разных направлений. Сапожников наверняка тут каждую пядь знает. А я как слепой котенок. Искать беглеца бесполезно. Черт… Я вернулся и в сердцах снова пнул по забору.

— Федя, гони до ближайшего телефона, — скомандовал я. — Звони шефу, пусть план-перехват объявляет. А я улики здесь покараулю.

* * *

Минут через сорок возле дома тринадцать по улице Заречная сгрудилась куча служебных машин. Милицейские — отсвечивали желтизной в закатных лучах, рядом чернели прокурорские «Волги». Из окрестных домов высыпал любопытный люд. Блин! Где же вы раньше были? Хоть бы один отвлек беглеца.

Горохов прибыл первым и подсвечивал фонариком злополучный погреб. Я спустился в черноту по приставной деревянной лестнице. Холод и сырость обдали лицо. Заплесневевшие ступеньки тревожно скрипели и грозились проломиться.

Вот и твердь под ногами. Я вытащил из кармана фонарик и огляделся. «Гробом» оказался, как мы и думали, огромный морозильный ларь. Он хищно урчал компрессором, недовольный, что его потревожили. Я подошел и взялся за крышку, собираясь с силами. Смотреть на то, что может оказаться внутри, меня совсем не радовало. Нужно немного морально подготовиться.

— Ну что там? — сверху повисла голова Горохова в окружении других любопытных глаз.

— Сейчас, — сказал я и потянул крышку вверх.

Она откинулась и бухнулась о стенку погреба. Я резанул лучом фонарика по внутренностям ларя:

— Пусто! Только наледь примерзла.

— Значит, трупы успел сплавить, — плюнул Горохов (надеюсь, не на голову мне).

— Или других тел не было, — с надеждой предположил я. — Может,. Ложкин и Тетеркин единственные были в его коллекции? Так-то сюда больше бы никто не поместился. Разве что совсем октябренок.

— Сплюнь, Андрей Григорьевич. Вылазь, сейчас Каткова туда спустим. Пусть пальчики снимет, отфотает все и микроволокна одежды внутри морозилки поищет.

Я не возражал. В «могиле» находиться совсем не хотелось. Холодно и уныло.

Выбрался наверх, и меня сменил Катков. Весом он был побольше и все-таки сломал пару ступенек прогнившей лестницы, когда спускался. К счастью, без всяких травм.

Следом спустили на веревке криминалистический чемодан. Светили сверху ему сразу несколько человек. Алексей обшарил каждый уголок «склепа».

— Есть что-нибудь? — Горохов не отрывал взгляда от погреба.

— Только следы крови внутри морозильника, — донесся приглушенный, как из замкового подземелья, голос криминалиста.

Он дрожал от холода, а может, и не только от холода.

— Изымай, Алеша.

— Конечно, Никита Егорович, — Катков суетливо отматывал бинт, чтобы пропитать им находку с наледи.

Торопился скорее покинуть гиблое место. Даже несколько раз попросил спустить ему вниз понятых, чтобы те воочию, как и положено по УПК, убедились в сборе доказательств. Но Горохов забрил его просьбу, сказал, что понятые сверху, если надо, посмотрят, а топтаться там нечего.

Перерыли мы всю хибару. Но ничего не нашли. Катков из погреба изъял следы рук и замерзшую кровь на фрагмент марли. По уму ее надо было высушить при комнатной температуре, чтобы не сгнила, и упаковать в бумажный сверток, который не препятствует циркуляции воздуха. Но Горохов отправил объект с «гонцом» из числа приданных сержантов прямиком в городское Бюро СМЭ. Попросил Звягинцева, который тоже присутствовал на месте происшествия, поднять в ночь судмеда и немедленно пустить улику в работу, сказал, что постановление о назначении экспертизы он позже состряпает.

Прокурор согласился, понимал, что сейчас не до формальностей. Каждая зацепка на вес золота.

Я хотел посмотреть размер обуви Сапожникова, но в доме, кроме рваных безразмерных тапок и калош, ничего из подходящего не нашлось. Свои единственные ботинки подозреваемый, видимо, унес на себе.

Должно же быть еще что-то. Я чувствовал. Не может быть, что у маньяка в доме все так «чисто». Еще раз обошел всю хибару, даже постучал по стенам в поисках скрытых полостей. Осмотрел прогнувшийся потолок. Но ничего подозрительного.

Остановиться я просто не мог. Чутье голосило во весь мах — надо искать! Носом в землю, но искать! Переворошил нехитрый скарб, который выволокли из шкафа. Поношенное тряпье, штопаные простыни. Ничего интересного. Даже сам внутрь шкафа залез и осмотрел все изнутри. Да что же еще тут может быть?

Шкаф! Точно! Нужно его отодвинуть.

— А ну, помоги! — махнул я местному оперу и Погодину, которые уже со скучающим видом стояли в сторонке (осмотр длился долго, уж очень тщательный).

Втроем мы навалились на махину и сдвинули ее в сторону. На окрашенной в болотный цвет стене показались черные лини.

— Это что? — уставился на них Погодин. — Рисунок?

— Давайте, мужики, аккуратнее только, — воодушевленно скомандовал я. — Двигаем, не задевая стены, чтобы не повредить ничего. И р-раз! И Р-раз!

Шкаф медленно, со скрежетом поехал в сторону, высвобождая для наших взглядов рисунок. К нам на помощь подоспела еще пара милиционеров. Подскочил Катков, но с его габаритами протиснуться не сумел. Лишь беспомощно махал руками в воздухе, подбадривая нас:

— Еще немного, товарищи! Так, еще! Ого! Что это?

Я оторвался от шкафа и, глянув на стену, присвистнул:

— Ну нихрена себе…