Глава 8

— Это что за картинки Малевича? — озадаченно пробормотал Погодин, раскрыв рот.

— Ну уж явно не квадрат, — ответил я, разглядывая нарисованных углем или сажей человечков с оторванными или отрезанными головами. Тела некоторых из них их были будто бы нанизаны на копья или какие-то шпажки. Каракули схематичны, будто рисовал ребенок, но по содержанию вовсе не похоже на детские. Будто поле битвы маньяка-расчленителя с толпой безоружных людей.

— Мать вашу за ногу! — подошел Горохов. — Вот так художества!

Мой начальник был так поражен, что даже не подумал извиниться за свой “французский”, как обычно это делал. И правда, в рисунках было что-то такое, от чего хотелось отвернуться. Что-то ненормальное и пугающее.

— Похоже, наш подопечный — творческая личность, — проговорил я, разглядывая «побоище». — Вон сколько способов людей убить придумал.

Горохов кивнул одному из сержантов:

— Бегом за Светланой Валерьевной. Зови сюда ее. Это дама в гражданке, на улице ждёт, ни с кем не спутаешь, высокая и красивая.

Через минуту Света была в доме и внимательно изучала «постмодернизм» Сапожникова, а Катков пытался фотать картинки на почти игрушечную «Смену», которой был так недоволен перед нашей поездкой. Надо бы криминалиста местного подтянуть, с нормальной камерой и вспышкой. Не доверяю я отношениям Алексея со «Сменой».

— Что скажешь? — Горохов озадаченно повернулся к Психологине. — Насколько он опасен и сколько он людей уже пришил? Может, не только замораживал, но и головы отрезал? Ты погляди, что, падлюка, намалевал!

— Не похоже, что он резал головы, — озадаченно пробормотала Света, сканируя взглядом каждый сантиметр стены. — У оторванных голов глаза закрашены.

— Или выколоты, — вмешался я. — И посмотрите на эти странные поперечные линии. Там, где должен быть рот.

— Ага, — Горохов морщил лоб, впившись взглядом в стену. — Похоже, будто рот зашит, а линии эти — швы.

— Все так и есть, — уверенно кивнула Света. — Сначала, я подумала, что это рисунки больного шизофренией. По причине расщеплённости сознания, они часто изображают изначально цельные объекты в виде раздельных элементов.

— Как это? — поинтересовался Никита Егорович.

— Ну, например, если рисуют дом, то крыша отдельно, фасад тоже. Крыльцо чуть поодаль. Совершенно взрослые, естественно, люди, но изобразить иначе будто не могут.

— Как вот тут головы и конечности у человечков?

— Да, — кивнула Психологиня. — Но тут другой случай. Головы не нарисованы отдельно. Они, как бы сказать, отделены от туловищ намерено. И расположены хаотично по отношению к телам. Совсем не так, как бы изобразил шизофреник.

— Не понял? — наморщил лоб Горохов. — Поясни, пожалуйста.

Мне тоже было интересно, я слушал Свету, затаив дыхание.

— Ну, то есть, будто голова откатилась. Или ее отшвырнули в сторону. Видите?

Она аккуратно показывала пальчиком, держа его на некотором расстоянии от стены.

— И ноги оторванные тоже, — закивал Горохов. — Валяются, как у пойманной ребятишками косиножки. По разным сторонам. Так-с… И что это значит? Мы имеем дело с психопатом-убийцей, который мечтает воплотить в жизнь свои каракули? Или уже воплотил, а мы просто не знаем…

— Нет, — неожиданно замотала головой Света. — Он, конечно, психопат. Но эти рисунки не несут явной угрозы.

Я нахмурился. Как-то не тянуло меня сейчас с ней соглашаться.

— Вот те раз, — присвистнул шеф. — С чего бы это?

— Здесь не прослеживается его личность как таковая.

— Как это? Имеется в виду, что он себя, что ли, не нарисовал? — недоумевал шеф.

— Он изобразил каких-то посторонних людей. Мертвых с зашитыми ртами и вырезанными глазами. Но нет центральной фигуры, которая бы символизировала самого убийцу как некоего хозяина их жизни и смерти. Будто кто-то другой убил этих людей, а не он сам.

Света говорила не быстро, явно делая выводы прямо по ходу речи, но все-таки очень уверенно.

— Ерунда какая-то, — озадаченно пробормотал Горохов, ослабив галстук. — Зачем тогда такие страсти рисовать?

— Таким способом он как бы отгораживается от мира. У него явные проблемы с коммуникацией в социуме.

— Мне он показался при встрече, — вмешался я, — очень даже разговорчивым.

Моя коллега с готовностью кивнула.

— Это с отдельными людьми он может вступать в контакт, а общество в целом его не принимает. То есть, он считает так. Поэтому Сапожников изобразил это самое общество в виде груды мертвых тел. Растерзанных, с зашитыми ртами и без глаз. Такое мертвое общество не сможет причинить ему вред или само отвергнуть его.

— Погоди, Светлана Валерьевна, — теперь замотал головой Горохов. — Ты хочешь сказать, что он нарисовал это из страха?

— Да, он боится людей. Некая социофобия прослеживается. Судя по характеру рисунков, Сапожников готов защищаться всеми способами. Вплоть до убийства. Но — защищаться. Это значит, что первым убивать он не намерен. Но если зажать его в угол, он будет очень опасен. И вполне может убить напавшего на него человека.

Такое можно было бы сказать про очень многих. Но я мысленно сделал поправку на такой интересный вопрос — что именно он сочтет нападением, достойной угрозой?

— Хм-м… — следователь не очень был доволен таким раскладом, гораздо проще было бы думать, что Сапожников — извращенный садюга, который расчленяет людей и замораживет ребятишек. — Ну, а подростков тогда зачем он убивал?

— Это нам предстоит еще выяснить, — пожала плечами Света. — Возможно, это некая сублимация мести, за то, что с ним сделали его ученики в прошлом. Но есть нестыковка. Его сильно в молодости обидел десятый класс. Это возраст 16-17-и лет. А потерпевшим Ложкину и Тетеркину — 12 и 13 лет. Да и выглядят они, как мы знаем, не старше.

— Значит, это не месть получается? — спросил я.

— Возможно, — задумчиво пробормотала Светлана. — Это мы сможем определить, когда я с ним поговорю. И потом… Пока прямых доказательств его вины в замораживании подростков, как я понимаю, нет.

— Ну как же нет? — шеф аж руками замахал, будто взлететь хотел. — Морозилка у него подходящая в погребе для чего спрятана? И электричество левое подведено. Тырил он энергию, чтобы не спалиться. И вообще-то зверски убил мальчика в семьдесят втором. Сама говоришь, судя по художествам, явно — социопат. И наконец, самое главное — если он не виноват, то тогда какого хрена сбежал от нас? Он это, точно. Это я тебе как бывалый следак говорю… Чуйка у меня на таких.

Света лишь улыбнулась в ответ и пожала плечами. Психология — наука тонкая. Вот так давать заключения лишь по рисункам без исследования самого человека, дело хлопотное и неблагодарное. Ошибиться можно на раз-два. Наверное, поэтому она не стала настаивать на своем.

В тот же день Сапожникова объявили в розыск. На вокзалы были отправлены сотрудники милиции, переодетые в штатское. Улицы патрулировали дружинники, но без значков и традиционных красных повязок. Со стороны выглядели они, конечно, странно — по городу группами гуляли взрослые мужики. Абсолютно трезвые, неулыбчивые, и по сторонам всё зыркали.

Проходящие стайки девушек (если дружинники были ладные да складные) пытались им строить глазки, улыбались, но те никак не реагировали. Сегодня первым делом у них были явно самолеты.

Выезды из города перекрыли машинами ГАИ. Останавливали и досматривали весь транспорт. В общественных местах развесили фотографии Сапожникова с описанием примет. Хотя по приметам (рост, телосложение и прочий вес) ещё никто никогда никого не нашел. Все и так на фотке видно. Но порядок такой, положено, чтобы ориентировка содержала подробное словесное описание.

Помню, один мой напарник в девяностые создал шедевр такого описания, выдав ориентировку (их писали сами опера, как могли) такого содержания: «За совершение мошенничества разыскивается гражданин: на вид 30-35 лет, среднего роста, плотного телосложения, волосы черные вьющиеся, лоб низкий, нос широкий, губы толстые. Особая примета — негр".

* * *

Спустя два дня поиски Сапожникова так ничего и не дали. Судя по всему, гад залег на дно. На работе, естественно, не появлялся (там ждал его Погодин с парой приданных оперативников), друзей и родственников у него не оказалось. И не удивительно. Волк-одиночка, который ненавидит целый мир. Похоже, что Горохов прав насчет Сапожникова, а вот Света немного ошиблась. Что ж, бывает.

Я, признаться, вообще в психологию раньше не верил. Думал, что это развод для лохов — годами посещать мозгоправа, вливая в его бюджет кругленькую сумму своих кровных. Но после знакомства со Светой, увидев, как ловко она щелкает преступников, выводя их на чистую воду, проникся некоторым уважением. К Свете, в основном, и немного — к психологии.

— Что там с кровью? — спросил на внеочередной планерке Горохов. — Которую из морозильного ларя изъяли.

— Не готов еще анализ, — развел руками Катков (он, по настоянию шефа, курировал нашу работу с бюро СМЭ).

— Как не готов? — хлопнул ладонью по столу Никита Егорович. — Два дня прошло.

— Сказали, у них гема-сыворотки неожиданно закончились. Новые заказали, но пока не пришли еще. Из Цыпинска в областное СМЭ образец отправили.

— Бардак! Вот всегда так у нас в стране сейчас! Не было раньше такого!

— Можно из Москвы сыворотки запросить, — предложил я. — Местным бы не дали, а нам дадут.

— Да они дольше идти будут, — отмахнулся Катков. — Областные буквально завтра обещали все сделать.

В дверь постучали.

— Открыто! — рявкнул шеф, еще пыхая возмущением от нерасторопности местного Минздрава.

В кабинет вошел поп. Самый настоящий. Или кто он там? Я не разбираюсь в церковных санах. В черной рясе до пола, на груди крест на цепочке желтой. Вряд ли золотая. Уж слишком тускло поблескивает. Медь или латунь, скорее всего.

Борода густая до груди достает, чернотой слилась с усами, еле губы видно. Чуть вьющиеся черные волосы с редкими серебристыми прожилками седины спадают до плеч. На вид лет сорок-пятьдесят. Точнее не скажешь, слишком много растительности на голове.

Балахон не мог скрыть крепкую, без пуза фигуру. Ростом невелик, но черный «колпак» на голове придавал дополнительной стати.

— Мир вам, служивые, — поп отвесил поклон головой, но глаз не опустил, внимательно нас осмотрел, будто грешников выискивал. Глаза умные, во взгляде застыло спокойствие и некая даже умиротворённость. Сразу видно, работа у него не нервная, размеренная.

— И вам не хворать, гражданин, — Горохов, как ярый атеист, оглядел его испытывающе и скептически. Спасибо, что не с презрением.

— Отец Арсений, — невозмутимо поправил Горохова вошедший. — Можно просто: батюшка.

— Как скажете, гражданин батюшка, — продолжал капать ядом шеф.

Чтобы разрядить обстановку, я представился, но руку не протянул. Не помню, как там их приветствовать полагается. Руки жать или целовать? Если целовать, то я совсем не был готов.

А после спросил:

— Чем обязаны, отец Арсений?

— Со старшим хочу поговорить вашим. С глазу на глаз. Вы главный? — обратился он ко мне.

— Нет, — я кивнул на шефа. — Вот наш начальник, следователь по особо важным делам прокуратуры СССР Горохов Никита Егорович.

— Жаль, что не вы, — как бы невзначай бросил батюшка, отчего Горохова немного перекосило.

— Что у вас там? При всех говорите, — сухо сказал шеф. — У меня от личного состава секретов не имеется.

— Я насчет заблудший грешной души хотел побеседовать.

— Спасибо, Арсений батькович, но как-нибудь в другой раз исповедуюсь. Работы много, знаете ли…

— Да не про вас речь пойдет, а о Евгении, рабе божьем. Чувствую, сгорит человек. Раньше каялся, а все одно на кривую дорожку бесы его тянут. Вот, пришел к вам за помощью.

— Если у вас проблемы с вашими прихожанами, то советую обратиться к участковому. Это служба такая в милиции есть, очень на вашу похожая. Беседы, наставления и кара административная — их профиль. А мы преступников ловим. Настоящих.

— Так, значит, не поможете?

Мизансцена как-то затягивалась. Священник был настойчив, но как-то молчаливо. Или это и есть их специфические приемчики? Вроде бы, тебя и не спрашивали, а ты уже сам все рассказал.

Видно, Горохову тоже надоело это напряжение, потому что он решил закончить внезапную аудиенцию.

— Извините, товарищ батюшка, но нам правда недосуг сейчас совсем, — саркастически улыбался Никита Егорович, делая жест в сторону двери. — Приходите в следующий понедельник. Может, к тому времени посвободнее будем.

— Вы не поняли, Никита Егорович, — священнослужитель стоял посреди кабинета, как изваяние из черного камня, и не думал уходить. — Если не помочь человеку, беда может приключиться.

— Мы не собес и не профсоюз, пусть обратится куда надо, там помогут.

— А как фамилию у человека этого? — спросил я больше из вежливости. — У Евгения этого?

Уточнил, чтобы они перестали ходить по кругу.

— Так Сапожников он в миру. Евгений Савельевич.

— Как — Сапожников? — вскочил Горохов. — И ты молчал?!

— А вы мне не тыкайте, мы с вами вместе свечи не лили и кадило не заправляли.

— Простите, отец…. Э-э-э… Арсений, кажется, — вся неприязнь у Горохова улетучилась, как утренняя дымка в полдень. — Вы присаживайтесь. В ногах правды нет. Скажите, я правильно вас понял? Вы знаете, где сейчас находится гражданин Сапожников?

— Конечно, знаю, — батюшка, усевшись на стул, кивнул с хитрым прищуром. — В храме он у меня. От милиции прячется

— Твою дивизию! — воскликнул Горохов и тут же виновато посмотрел на гостя. — Это я не на вас ругнулся, простите.

— Отец наш простит, — кивнул тот. — У него прощения молите.

— Адрес храма какой? — Горохов вытянулся в струну, как охотничья собака перед близкой добычей.

— Известно какой… Храм преподобного Серафима Саровского.

— Замечательно, а адрес-то у него есть все-таки? — шеф от нетерпения кусал губы.

— Так нет там улиц. Но все в Цыпинске знают, где храм находится. На месте древнего Капища на окраине города.

— Ясно, скажите, дорогой батюшка, где там Сапожников засел? Он точно сейчас там?

— Был, когда я уходил.

— А где именно?

— Богаделен и причтовых домов не имеем. Так что разместил я его в прямо в келье.

— Дорогу покажете?

— Что же вас так вдруг заинтересовало чадо божье? Ведь вы очень заняты?

— В розыске он, батюшка, за тяжкое преступление.

— Не зря я к вам пришел, — искренне вздохнул отец Арсений, бросив ерничанье. — Говорил я ему исповедаться. Не захотел. Вот тогда бы я вам про него не смог рассказать.

— Спасибо, что пришли, — ликовал Горохов. — Выполнили свой гражданский долг, так сказать.

— Это перед Отцом нашим я долг исполняю. Евгений, когда ко мне пришел, глядел будто зверь загнанный. Чую, беда грядет. Порешить людей он грозится, которые его преследуют. Твердит одно и то же, что в тюрьму снова не пойдет. Лучше, говорит, умру — и на тот свет обидчиков прихвачу. Неправильно это. Спасать его душу надо, а мои наставления он не слушает. Не то, что раньше.

— Не беспокойтесь, отец Арсений, — зловеще улыбнулся Горохов. — Мы его спасем. По полной спасем…

Шеф повернулся ко мне и к Погодину:

— Пистолеты из сейфа возьмите. Едем.

— Может, подмогу запросим? — Погодин нервно крутил пуговицу на рубашке и хлопал глазами.

Очевидно, картинки на стене дома тринадцать по улице Заречная его здорово впечатлили.

— Некогда, Федор… А вдруг он прочухает и деру даст?

— Лучше и правда с подкреплением, — задумчиво проговорил я. — Чтобы храм окружить можно было, — я повернулся к батюшке. — Сколько там выходов?

— Три, и еще из нескольких окон можно, наверное, выпрыгнуть.

— А кто еще в храме есть?

— Никого. Один я служитель. Что же он такого натворил, что вы как зверя обложить его задумали?

— Извините, отец, — отмахнулся Горохов. — Тайна следствия.

Шеф поднял трубку и уже крутил диск дребезжащего телефона:

— Позвоню начальнику милиции, пусть выделит пяток шустрых сотрудников. Тогда точно гада возьмем.

Мы с Погодиным вооружились, взяв из сейфа свои ПМ-ы и запасные магазины. Проверили патроны. В голове почему-то крутилась фраза из «Маугли»: «Это будет славная охота, хотя для многих… Она будет последней».

Батюшка, сидя на стуле, крестился и что-то торопливо шептал. Надеюсь, за нашу удачу молился, а не во спасение раба божьего Сапожникова.