ГЛАВА 11

Петр склонился над Роуз и застыл. Он боялся дышать, гадая, что она скажет, когда поймет, где находится. Он отдал бы полжизни только за одно, прежде нелюбимое им слово «Петушок», всегда означающее, что Роуз воспринимает его как близкого человека. Но принцесса молчала.

Роуз неотрывно смотрела на Петра, пытаясь найти в его лице признаки неудовольствия или даже ненависти. А как еще мог к ней относиться тот, кого она предала? Петр сидел в заточении по ее вине, а она развлекалась с бывшим женихом — так происшествие, поломавшее ее жизнь, выглядело со стороны. Сейчас судьба дала ей шанс исправиться, рассказать, объяснить, что Руфф ей не нужен, тогда в трактире она пребывала в уверенности, что находится в кровати с ним, Петром. Но Роуз никак не находила правильных слов, не знала с чего начать, боялась окончательно все испортить.

Она до сих пор не могла понять, как вообще очутилась в той кровати. Кто ее раздел? Откуда взялся Руфф? Как на свободе оказался Петр, и почему в самый трагический для нее, Роуз, момент, в комнату зашла Санти?

Злополучную ночь Роуз вообще помнила с трудом, обрывками, словно все происходило во сне, и не она была той безголовой куклой, не сумевшей понять, что отдается ласкам другого мужчины. В Роуз опять поднялось смятение, когда поплыв по волнам памяти, она заново пережила события той ужасной ночи, а увидев, словно наяву, как выпрыгнула из окна, испытала непередаваемый всплеск ужаса.

Одинокая слеза появилась в уголке ее глаза и устремилась вниз, чтобы уступить место другой. Петр больше не мог видеть слезы Роуз, каждая из них служила ему, похитителю, стражнику, плохому защитнику укором.

— Тише, малявка, тише! — он стер подушечкой большого пальца набежавшую слезу.

Состояние принцессы можно было сравнить с тетивой, до предела натянутой сильной рукой, собирающейся выпустить стрелу-убийцу. Но простые слова, сказанные Петром, оборвали тетиву, освободив накопившееся напряжение, и Роуз в порыве от переполнявших ее чувств бросилась Петру на шею.

Борясь с хлынувшими рекой слезами, она прошептала те слова, которые он так жаждал услышать:

— Петушок, родненький мой!

Петр, сев на стол, осторожно перетащил Роуз к себе на колени.

— Тише, малявка, тише, — он гладил ее по открытой спине, и в этом движении не было ничего от Петра-мужчины. Так брат гладит, успокаивая, плачущую сестру, а сестра может вволю рыдать, не стесняясь, не замечая, как она выглядит.

Выплакавшись, Роуз положила голову на мужское плечо и затихла, и только ее редкие вздохи-всхлипы нарушали тишину комнаты. Ни ей, ни Петру не хотелось говорить. Впервые им не нужны были слова, они и без слов понимали, как соскучились, как намаялись вдали друг от друга. В их душах воцарился покой. У Роуз от того, что ее Петушок рядом, у Петра от того, что пропала болезненная магическая зависимость, остались только его, человеческие чувства к женщине.

Поворот ключа заставил их обоих взглянуть на дверь.

— Так-так-так! Что я вижу? Семейная идиллия. Я прямо завидую! — на пороге стоял Анвер. — Вот вам одежда, вот сумка с амулетами. Запомните: с красными камнями — для нападения, зеленые — обереги, синие — для отвода глаз. Эти одевайте на шею сразу, но, предупреждаю, действуют они недолго, едва хватит, чтобы выбраться из дворца, поэтому поспешите! А я побежал, меня ждет оргия! Пришлось и мне хлебнуть вина, когда я Шотса угощал. Не поверил бы, бестия, что оно безопасно!

Анвер захихикал, его глаза странно блестели, и он дергался от нетерпения бежать.

Петр снял с колен Роуз, которая торопливо натянула сползшую простыню, и подошел к Анверу.

— Может, пойдешь с нами?

— Нет, я не могу пропустить замечательный момент, когда Лоли придет в себя. Я хочу увидеть ее глаза, когда она поймет, что вы сбежали, а оставшиеся в ее распоряжении маги бессильны. Брат, я попробовал и не смог открыть портал!

— Ох!

Но Анвер заливисто рассмеялся и хлопнул Петра по плечу.

— Все замечательно! Брат, у меня уже ничего не болит.

— Будь осторожен, Анвер. И спасибо.

Они обнялись крепко, по-мужски.

— За охрану не беспокойся. Я всех, кто попался на пути, угостил вином. Они разбежались по дворцу в поисках плотских приключений.

Пошатываясь, он шагнул за порог. На минуту став серьезным, он как-то странно махнул Петру, словно узник, ступающий на эшафот, что нашел в себе силы найти в толпе родных и проститься с ними.

— Прощай, брат! — Анвер перевел взгляд на Роуз и поклонился ей. — Ваше Высочество.

Дверь закрылась, поворота ключа не последовало. Торопливые шаги затихли, возвращая тишину, нарушаемую учащенным дыханием двоих, оставшихся в комнате.

— О чем говорил Анвер? — Роуз спустила ноги со стола и притянула к себе женские вещи, скорее всего, принадлежавшие королеве.

— Он опоил всех возбуждающим зельем. Принявший его теряет стыд, и только когда прекращается действие зелья, осознает, что допускал до своего тела всех желающих. Боюсь, Лолибон не простит злой шутки Анвера, страждущих потрогать королевское тело окажется не мало, раз и капитан попробовал вино.

Петр помогал застегивать пуговицы на спинке платья, пока Роуз расправляла большой палантин, чтобы закутаться в него.

— Я не о зелье. Я о бессильных магах.

Пальцы Петра замерли, последняя пуговица не нашла своей петли.

— Роуз, эта комната, в которой мы сейчас находимся, высасывает магию. И Фарух, и Анвер находились здесь достаточно долго, чтобы потерять большую часть своих способностей.

— А ты?

— И я. Я больше не маг. Ни порталов, ни зависимости от женщины.

— Ты больше не испытываешь ко мне тяги? — Роуз резко развернулась к нему. Она не обратила внимания на слова, что Петр не может открывать дорогу Бахриманов. Ее волновало, не исчезли ли вместе с зависимостью чувства к ней.

— Магической? Нет.

— А не магической? — Роуз старалась поймать его взгляд, который Петр упорно отводил в сторону.

Его тоже страшил начатый Роуз разговор. Он лишился магии, стал простым смертным, и в нем поселилось чувство ущербности. Бахриманы веками пестовали свою исключительность, значимость по сравнению с людьми, а теперь он, последний из Верховных жрецов, лишился магии, скатился по иерархической лестнице до презираемых.

— Малявка, перестань. Это называется выкручивать руки, — он вернулся к своей обычной манере разговаривать, чтобы избежать признания. Нет, только не сейчас, когда неизвестно, как она относится к Руффу. То, в какой позе он застал бреужца и Роуз, никак не назовешь отношениями друзей. — Я мог бы задать встречный вопрос, но у нас нет времени, выяснять, кто кого любит или не любит.

Он выбрал из множества амулетов два с синими камнями, висящими на длинной, сплетенной из трав веревке, и надел один на себя, другой на принцессу.

Амулет сразу же начал действовать, и Роуз поняла, что значит «отводить глаза». Вроде Петр стоял перед ней, но она никак не могла сосредоточиться на его лице. Какое лицо, она не могла понять, находится рядом тень или человек! Пространство вокруг плыло и искажалось. Только сильная рука, схватившая ее за запястье, подсказала, что Петр существует, и это не тень тащит ее по коридорам замка.

Сначала Роуз не узнавала, где находится. Подземелье то освещалось факелами, то погружалось в кромешную тьму, широкие проходы перетекали в узкие, повороты и лестницы сбивали с толку. Казалось, беглецы кружатся на одном месте, но последняя, мраморная лестница вывела их в широкий коридор, устланный коврами, и Роуз узнала эту часть дворца — здесь совсем недавно находились ее покои.

И опять Петр, как когда-то Салима, не свернул к центральному входу, а повел ее в противоположную сторону.

— Так мы попадем к покоям королевы, — задыхаясь от быстрого шага, зашептала Роуз. — Нас могут заметить!

— Тише, малявка, — донеслось со стороны меняющей очертания тени. — Другого короткого пути нет.

Двери в покои Лолибон оказались распахнутыми настежь, оттуда доносились голоса, стоны, крики и смех, который нельзя было назвать иначе, как смех сошедшего с ума человека.

Именно смеющийся голос заставил беглецов остановиться у двери. В комнате ярко горели лампы, несмотря на то, что за окном светало. Они освещали отвратительную картину: единственным одетым человеком из четверых, был только Анвер. Он стоял над стонущими людьми и заливисто смеялся, вытирая слезы с раскрасневшегося лица. Принцесса узнала королеву по гриве черных волос, собранных в хвост и, хотя Петр, опомнившись, дернул Роуз, чтобы бежать дальше, увиденное успело запечатлеться в ее памяти. Роуз не могла представить, что женщина способна принять сразу двух мужчин. Одного из них она узнала по лысому черепу, а вот тот, кто лежал под Лолибон, виден не был, хотя его длинные светлые локоны ей кого-то напоминали…

— Руфф?! — не удержала крика Роуз.

— Роуз, ты нас погубишь, — зашептал Петр, открывая двери в купальню.

Они побежали к бассейну, через который принцесса с Салимой выбирались в прошлый раз, но он оказался наполненным водой. Петр застонал от досады.

— Придется плыть, малявка. Приготовься!

— Я не смогу, я задохнусь, я застряну, — запричитала она, но Петр уже вошел в воду и потянул ее за собой.

— Я не дам тебе умереть. На счет три набирай воздух, — сказал он и потянул рычаг заслонки. — Раз, два, три!

Розу едва успела сделать глоток воздуха, как Петр надавил на ее плечи, заставив полностью погрузиться в воду. Небольшой толчок в спину, и мощный поток потащил Роуз в открывшийся зев водостока. Она не соображала, где верх, где низ, вода крутила ее как дохлую рыбу, забивалась в уши и нос, в груди жгло. Роуз сдерживала дыхание из последних сил, и, когда кто-то сильно дернул ее за волосы, закричала, моментально хлебнув добрую порцию воды.

— Дыши, дыши, родная. — Петр прижимал ее к себе, удерживая над поверхностью озера, куда их выбросило течение, а она кашляла и плевалась, пытаясь убрать намокшие волосы с лица.

Медленно передвигаясь по илистому дну, Петр вытащил Роуз на берег и уложил ее там, давая отдышаться, а сам нырнул в глубину и поискал палантин, сорванный с Роуз во время ее короткого водного путешествия.

Отжав ткань, Петр бросил ее сидевшей на траве Роуз, а принцесса, продолжая покашливать, пыталась расправить подол юбки, плотно облепившей ноги. Амулеты, отводящие взгляд, уже не действовали, и Петр, порывшись в мокрой сумке, вытащил из нее охранные обереги.

— Вставай, дорогая, нас ждет кукурузное поле.

Но Роуз, попытавшись подняться, опять упала на землю. Силы оставили ее.

Вздохнув, Петр присел перед ней.

— Залезай на спину. Сверху накрой нас палантином.

Поддерживая ее одной рукой, чтобы принцесса не свалилась, Петр побежал к полю. Палантин защитил ее от бьющих стеблей, но когда они выбрались, и Петр, тяжело дыша, спустил ношу на землю, сердце Роуз сжалось: руки и лицо графа были посечены острыми листьями, и раны кровоточили. Она хотела обтереть кровь, но Петр отмахнулся и потянул ее в зеленый лабиринт.

Роуз то и дело спотыкалась, виня себя за неуклюжесть, часто хваталась рукой то за стену, то за лиану, чтобы удержаться на ногах, а Петр, молча, тащил ее вперед, не давая и малейшей передышки.

— Петр! Я больше не могу! Давай посидим! — наконец, взмолилась Роуз. Если в начале пути она узнавала повороты лабиринта, то теперь совсем не понимала, где находится. По времени впереди должен находиться тупик, выводящий к участку лабиринта в виде спирали, но их дорога неумолимо стремилась вниз, а стены закрывали почти все небо.

— Потерпи, Роуз, сейчас не только посидим, но и полежим, — не оборачиваясь, крикнул Петр.

Он не обманул. Проход стал таким крутым и скользким, что Роуз не удержалась на ногах и опрокинулась на спину, потянув за собой Петра, который, падая, успел прижать девушку к себе. Так, крепко вцепившись друг в друга, они понеслись по мокрому скату и опять ухнули с головой в воду. На счастье Роуз, под ногами оказалось каменистое дно, и она сумела быстро подняться, испуганно озираясь и не находя Петра.

— Петушок! — тихо позвала она, вглядываясь в сумрак подземной пещеры, куда их выкинуло.

В метрах в двух от нее, что-то черное и горбатое начало, раскачиваясь, подниматься из воды, вызвав такой приступ страха, что Роуз не выдержала и закричала. Многоголосое эхо, оттолкнувшись от свода, вернулось назад, оглушая и заставляя паниковать еще больше.

— Малявка, разве так можно пугать? — проворчал Петр, стоя на четвереньках. Тем черным чудищем оказался он. — Осторожно, здесь камни скользкие, ноги разъезжаются.

Кряхтя, он поднялся, протянул руку Роуз и потащил ее туда, где тусклый свет уступал место тьме.

Они шли по колено в воде, и Роуз не понимала, как Петр может видеть, куда идти, и только тогда вздохнула с облегчением, когда темнота начала рассеиваться.

— Девяносто шесть, — сказал Петр, обхватил Роуз за талию, приподнял и сделал большой шаг вперед.

— Что такое «девяносто шесть»? — спросила принцесса, когда ее поставили на ноги.

— Я считал шаги. Ты не заметила, что мы шли по дороге выложенной гранитом? Ее начало я пытался нащупать руками, стоя на четвереньках. Когда-то здесь находились шахты, в которых добывался горючий камень, но подвижка почвы завалила их, оставив небольшой участок дороги, по которому волоком тащили тяжелые кули с камнями. Ровно девяносто шесть шагов и начинается узкий, но очень глубокий обрыв в затопленную шахту.

— Откуда ты все знаешь?

— Я нашел в замке чертежи лабиринтов на обратной стороне портретов Могучего Орраха и его предшественников. Лолибон не потрудилась внимательно рассмотреть картины правителей Тонг-Зитта, велев их спрятать в подземелье, а они хранили немало ценных тайн. Потом Солнце через Соргоса подсказала, какие из рисунков настоящие, а какие сделаны позже, специально, чтобы запутать искателей сокровищ.

— Сокровищ?

— Когда-то Тонг-Зитт славился добычей горючих камней. Но сильнейшее землетрясение сгубило источник их богатства и толкнуло на захватнический путь развития — драконы стали совершать набеги на соседние государства. Кстати, этот лабиринт был создан не для того, чтобы запутать идущих в королевский дворец, а для защиты шахт, если какое-нибудь враждебное государство решит напасть и присвоить подземные дары.

Вода осталась позади, они шли по каменистому холму, но все еще оставались в пещере, которая значительно расширилась и освещалась солнечными лучами, пробивающимися через небольшие отверстия в своде.

— А почему мы идем через шахты? Разве по пути, по которому я шла в прошлый раз, мы не быстрее добрались бы до четвертого лабиринта?

— Мне жаль, но бумаги с чертежами, где отмечен твой путь, попали в руки Лолибон, и по нему в первую очередь пустят королевских ищеек, а у входа нас будут ждать драконы Шотса. И помочь нам больше некому: трактир «Пьяный дракон» сожгли, Солнцу и ее людям пришлось покинуть тайное убежище.

— И все из-за меня. — Роуз решила, что Петр говорит о той бумаге с рисунком четвертого лабиринта, который ей сунула в руки Салима, а она его где-то потеряла. — Я всех подвела. И Солнце, и Санти, и Дори, и тебя…. От меня одни беды.

Петр остановился и повернулся к ней лицом.

— Не смей так думать, Роуз. Я еще не разобрался, что произошло в трактире, но не ты сейчас развлекаешься с королевой, не ты отдала ей чертежи указанием путей через лабиринты, и не от тебя она узнает, что Солнце жива.

— Ты о Руффе? Но кто вручил ему чертежи и познакомил с Солнцем?

— В этом моя вина. Я неосмотрительно доверился бреужцу и вызвал его сюда.

— Петр, ты хотел отдать меня Руффу? Сначала Шотсу, а потом Руффу?

— Ты его невеста.

Роуз кивнула головой, обошла Петра и почти побежала вперед.

Все правильно. Петр хотел вернуть ее жениху. И только. Передал Руффу чертежи, отправил ее навстречу с ним, а сам, освободившись, пошел к Солнцу.

Петр догнал ее, тронул за плечо.

— Давай, поговорим.

— Скажи, зачем ты пришел в ту ночь, когда отдал меня Руффу? Убедиться, что сплавил тяжкую ношу с рук?

— Я беспокоился о тебе. И да, я хотел убедиться, что тебе хорошо с любимым.

— С любимым?

— Тогда я еще мог чувствовать тебя. Ты испытывала сильнейшую любовь к человеку, с которым находилась в кровати. И нежность.

— Дурак. Какой же ты дурак, Петушок. Я думала, это ты… Я думала, ты придешь ко мне, сразу, как получишь свободу.

— Я и пришел… — Петр не понимал, дыхание Роуз сбивалось, она злилась и рвала фразы.

— Но ты пришел не один. Солнце послала с тобой Санти. Скажи, она ревнует, поэтому отправила тебя под присмотром Санти? Можешь не притворяться. Я все знаю о тебе и Солнце. Мне Фарух рассказал. Ты ее все время любил, а я только мешала. И убить не мог, и избавиться не получалось…

— Все, я больше не могу участвовать в твоем безумии! — Петр остановился.

— Скажи, в какой омут кинуться головой, чтобы ты, наконец, избавился от меня? — Роуз требовательно глянула на него. — Чтобы только наверняка.

Петр вздохнул и указал пальцем налево. Роуз послушно повернула в ту сторону и пошла не оглядываясь.

— Кто такая Санти? — крикнул он ей вслед.

— Ха! — откликнулась Роуз. Он шла так стремительно, что Петр едва поспевал за ней. Начался пологий спуск, и Роуз почти бежала.

Сильный грохот впереди заставил принцессу остановиться. Он явился для нее полной неожиданностью. Быстрый шаг, собственное шумное дыхание, душащая обида на Петра отвлекли от происходящего вокруг.

Запыхавшийся Петр поравнялся с ней.

— Что, передумала бросаться в омут головой? Страшно?

Роуз передернула плечами и опять понеслась вперед. Открывшаяся картина выбила из нее дух своей необычностью. В своде пещеры зияла огромная дыра, и через нее вниз обрушивалась вода. Много воды. Солнечные лучи разукрашивали мелкие брызги радугой, придавая водопаду сказочный вид. Небольшое озерцо билось у ног Роуз, но под пенной шапкой невозможно было разглядеть его глубину.

Оглянувшись на улыбающегося Петра, Роуз послала ему прощальный поцелуй и, закрыв глаза, шагнула в воду, приготовившись утонуть в глубоком омуте.

Намочив юбку чуть выше колена, принцесса закричала от бессилия, но ее голос потонул в грохоте водопада, сквозь который слышался смех Петра.

— Ненавижу! — буркнула она и пошла вперед, надеясь, что ближе к водопаду найдет в какой-нибудь зияющий провал, на подобии того, что находится перед холмом. Вот тогда Петушок посмотрит, как смеяться над ней!

Когда она почти дошла до водопада, где вода поднялась выше пояса, под ее ногами что-то забурлило. Растревоженная пена рваными хлопьями начала подниматься в воздух, словно под озером лежал великан и пытался сдуть ее со своих усов. Не успела принцесса опомниться, как из толщи воды с громким шипением вырвался фонтан, мощно выстрелив вверх. Роуз от неожиданности ахнула и, оступившись, упала на спину, моментально скрывшись под водой.

Сильные руки подхватили ее и не дали захлебнуться.

— Ч-ч-что это? — откашлявшись, спросила принцесса у улыбающегося Петра

— Гейзер, — Петр ладонью убрал с ее лица волосы. — Под землей вода попадает на раскаленные камни, нагревается и поднимается вверх.

— И ты ничего не сказал? Я могла обвариться!

— Не успел, ты так бежала. И потом, ты случайно не забыла, что хотела умереть?

Встретив рассерженный взгляд принцессы, он произнес более миролюбиво:

— Я точно знал, что озеро безопасно. Вода успевает остыть, смешиваясь с холодной из водопада. Смотри, мы стоим струями гейзера.

Роуз задрала голову, и, вздохнув, закрыла глаза. Вода из теряющего силы гейзера стучала по ее лицу теплым дождем, даря умиротворение и покой, в чем она так нуждалась.

И не только вода изменила настроение Роуз. Тесные объятия Петра и его внимательный взгляд из-под полуопущенных ресниц быстро вытеснили из ее головы беспокойные мысли, оставив только те, что отвечают за интерес женщины к мужчине.

Растерявшаяся от близости Петра, она не замечала, как намокшее платье облепило ее фигуру, в мельчайших подробностях выдавая и тонкую ключицу, и высокую грудь, и заострившийся сосок, заставляя дыхание Петра сделаться частым.

Поцелуй, такой долгожданный, такой желанный заставил забыть о причинах, не позволявших им любить друг друга, о враждебном мире, о долгом пути, который предстояло пройти. Они оба пропали в захватившем их водовороте чувств.

Пока губы Петра собирали капельки воды с лица Роуз, руки гладили ее мягкое тело, в страстном порыве прижимая к своему, вырывая стоны потерявшей голову девушки, не уступающей своему избраннику в желании обладать.

Роуз, подчиняясь лишь зову природы, поймала ладонь Петра и прижала ее к своей груди, заставляя пальцы мужчины дотронуться до соска, что бы стоном признаться, что она мечтает о большем.

И Петр услышал ее. Руки потянули подол мокрого платья вверх, собирая его под грудью, к которой он приник с поцелуем, лаская и прикусывая сосок через тонкую ткань.

Роуз до боли захотелось почувствовать поцелуи Петра на коже, и она подняла руки, взглядом моля снять ненужную одежду.

— О, Роуз, — выдохнул Петр ей в губы, когда она осталась полностью обнаженной. Его руки торопливо, без жалости расправлялись с собственной одеждой, срывая ее, скидывая в воду, не заботясь о ее судьбе.

Шум водопада и шипение гейзера не могли заглушить признаний в любви, произносимых шепотом, прерываемых лишь поцелуями и стонами наслаждения.

Когда все закончилось, Петр, поддерживающий Роуз, прижавшуюся к его груди и обхватившую бедра ногами, медленно пошел к стене водопада и остановился там, где мельчайшие брызги образовывали прохладный туман, расцвеченный радугой, быстро остудивший их разгоряченные тела.

— Я люблю тебя, Роуз, — одними губами сказал он.

— И я люблю тебя, Петр, — ответила сонная Роуз и, тесно прижавшись, положила голову на его плечо.

Волнения, испытанные во время побега, трудности пути по лабиринту, ссора и последующее примирение свалили ее с ног. Когда Петр выбрался на берег, она уже спала, обмякнув в его руках. Петр нашел чудом оставшийся сухим палантин, брошенный Роуз на берегу, как смог расстелил его и осторожно переложил спящую красавицу.

Устроившись рядом и обняв Роуз так, чтобы она не замерзла, Петр предался размышлениям. То, что произошло между ними, казалось чудом. Он с самого первого дня боялся, что Роуз никогда не простит его за похищение, за все то, что ей пришлось вынести во враждебной стране. Сомнения продолжали мучить его даже после случившейся в водже близости. Конечно, можно списать возникшую страсть на временное умопомрачение, но куда деть произнесенные Роуз слова любви?

Неужели прав Анвер, и в ту злополучную ночь все чувства, будто бы испытываемые Роуз к Руффу, вовсе не ему предназначались? Ведь Петр чувствовал, что она больна, но, находясь в заточении, не смог разобраться, откуда в его сердце поселилась тянущая тоска помимо бахримановской изнуряющей привязанности, к которой он почти привык, смирившись с тем, что Роуз принадлежит другому.

Освободившись из плена, он хотел видеть только ее, его тянуло к Роуз с невероятной силой, а примешивающееся беспокойство поторапливало, но нужно было проявить почтение к тем, кто помог Петру и Роуз покинуть дворец Лолибон.

— Тебя ждут в комнате советов, — шепнул ему Соргос, после того, как помог Петру снять кандалы. Лениво переговаривающиеся стражники оставались в полном неведении, что происходит в охраняемой ими темнице. Во время очередного обхода к ним присоединилась тень, на груди которой болтался амулет отвода глаз. Этим же путем тень покинула подземелье, когда возбужденная охрана металась в поисках пропавшего пленника. Только добравшись до своих покоев, Соргос снял и спрятал амулеты, которые выдавались драконам перед полетом в мятежные сектора лабиринтов.

А сам пленник, появившись в сиянии портала, обнаружил в комнате советов Солнце, которая кинулась его обнимать, обрадовавшись, что побег прошел удачно.

После той пьяной ночи они виделись впервые, хотя думы о Солнце Петра посещали не раз. Чувство вины, беспокойство за принцессу драконов, тянущая боль и досада, принимаемые им за муки совести, терзали его в течение года. Приходя с донесениями в комнату советов, расположенную под трактиром «Пьяный дракон», он хотел ее увидеть и боялся, и это метание раздражало еще больше. Но Солнце ни разу в тайном убежище не появилась, расспросы о ней вызывали подозрение, поэтому Петр решил не настаивать на встрече, полагая, что со временем его терзания пройдут. Он получал приказы от Солнца через доверенных людей, и через них же обратился за помощью к принцессе драконов, когда Руфф не появился в условленный срок.

Когда Солнце кинулась к нему, словно они расстались только вчера, Петр не понял, что с ним происходит. Принцесса драконов вызвала такой шквал чувств, будто бы она важна ему не меньше Роуз. Не будь он в трезвом уме, мог бы подумать, что влюблен в Солнце.

Последующие трагические события заставили его забыть о непонятных чувствах к Солнцу. Сейчас, когда Петр лежал рядом с Роуз, глядя на ее спокойный сон, чувствуя на коже ее легкое дыхание, ощущал безграничную любовь к ней единственной. Поблекшие воспоминания о Солнце не тревожили, отпустили, не вызывали болезненный спазм в животе.