ГЛАВА 12

Петр вздохнул. Как хорошо без магии!

Да, он потерял возможность ходить дорогой Бахриманов, лечить себя и других, но ушла зависимость, тяжелым камнем висевшая на сердце. Он свободен. И он узнает эту легкую безмятежность — словно вернулся в детство, где жил без магии и был намного счастливее.

Вспомнив давнее время, он с удивлением обнаружил, что пропала жгучая ненависть к приемным родителям. С глаз упала пелена, искажающая действительность, и Петр понял, почему Эдуард и Свон не рассказали ему о бахримановском происхождении, почему тянули: ими двигала забота, желание огородить от того страшного и злобного, во что он окунулся в Тонг-Зитте. Они любили его и оберегали, как могли.

Открывшаяся ему правда заставила Петра сесть и закрыть лицо ладонями. Стон сорвался с его губ, когда он вспомнил отравляющие разум слова Фаруха и Лолибон, внушающие ему ненависть ко всему миру. Отныне магия и ненависть стали для него единым. Он не хотел магии, если в придачу к ней давалась ненависть.

— Петушок, что с тобой?

Роуз поднялась и села рядом. Ее рука легла на его предплечье, погладила, и это простое движение любящего человека вызвало отклик в душе Петра. Он порывисто обнял Роуз и произнес:

— Ты права, малявка, я дурак. Даже награжденный магией, чувствуя каждое движение твоей души, я не мог понять, испытываешь ты любовь ко мне или к кому другому. А теперь, когда магия ушла, я точно знаю, что ты любишь меня. Вот скажи, почему так происходит?

— Потому что ты, Петушок, дурачок, а я дурочка. Я тоже долго не могла разобраться в себе, никак не хотела замечать, что только любовь к тебе настоящая, остальное иллюзия, фокусы взрослеющего тела. И сейчас я хочу признаться в том, что открылось со всей очевидностью: ты не только моя детская любовь, ты еще и моя первая любовь, которую отняла магия. Она украла наш первый поцелуй, который обязательно случился бы, будь мы чуточку взрослее, отняла радость познания, муки настоящей любви, которые обрушились бы на нас, не пропади ты из моей жизни. Магия, спрятав тебя в Тонг-Зитте, толкнула меня в объятия Руффа, хотя он никогда не любил меня, а я этого не замечала. Магия, только магия виновата в том, что он появился в моей жизни! Будь ты рядом, я никогда, повторюсь еще раз, никогда не посмотрела бы на другого мужчину.

Почувствовав, что Петр при упоминании имени бывшего жениха напрягся, Роуз высвободилась из объятий, обхватила лицо Петра ладонями и, глядя в глаза, произнесла:

— Я клянусь свое жизнью, что той ночью, когда ты застал нас с Руффом, я верила, что нахожусь в постели с тобой. Это тебя, не его, я любила каждой клеточкой своего тела, это тебе, не ему дарила свою нежность. Прости, я не сразу поняла, что обманулась, а когда поняла, оправдываться стало поздно. Поэтому я решилась на страшный шаг. Я думала, ты меня никогда не простишь, а жить без твоей любви я не хотела.

— Я знаю. Я чувствовал, что ты была больна, но не понимал, что болезнь может так сильно затуманить твое сознание. Роуз, у меня есть подозрение, что все, произошедшее в «Пьяном драконе», подстроено.

— Кем? Солнцем? Поэтому она прислала Санти? Она хотела убедиться, что ты видел мой позор?

— Милая, нет никакой Санти. Рядом с тобой все время находилась Солнце. Ее нежелание быть узнанной, внезапное появление Руффа, который должен был добраться до четвертого лабиринта намного раньше, твоя странная болезнь, натолкнули меня на мысль о заговоре.

— Солнце желала, чтобы Руфф увез меня? Зачем ей это? — Роуз убрала ладони с лица Петра, но он быстро взял их в свои и крепко сжал, боясь, что принцесса встанет и убежит. Догадка наполнила глаза девушки слезами. — Она любит тебя, а я ей мешаю.

Минуту назад Роуз верила, что сама надумала любовь между Петром и Солнцем, наслушавшись Фаруха, но теперь поняла, что у них все-таки есть прошлое.

Петр опустил голову. Сердце Роуз заныло.

— Ты спал с ней?

Молчание.

— Мне вытаскивать из тебя слова, или ты наберешься смелости, и выложишь все как на духу?

Роуз сама от себя не ожидала такого напора.

— Все сложно. И запутанно. Мои слова останутся словами.

— Я смогла рассказать тебе правду о Руффе, и ты поверил. Почему же ты думаешь, что я поступлю иначе? Смотри, мы сидим совершенно обнаженные, нам нечего скрывать, мы можем потрогать друг друга, и прикосновения вызовут только желание. Мы признались в любви, и у меня нет причин сомневаться, что ты любишь меня так же сильно, как я тебя. Почему же наше прошлое должно висеть над нами каменной глыбой, способной обрушиться и погрести нас под собой?

— Я боюсь, что после признаний стану ненавистен тебе.

— Ты перестал любить, когда увидел меня с Руффом?

— Боже, Роуз, нет! Но стоило мне подумать о счастливчике Руффе, как в руках появлялся зуд, мне хотелось придушить его. Признаюсь, я ревновал и ревную тебя. Ко всем. Даже к негодяю Шотсу. В подземелье я разбил лоб о стену, пытаясь выкинуть из головы сцену вашего поцелуя. Да я камень, на который ты сейчас опираешься, ревную.

Он притянул Роуз к себе, и она услышала, как часто бьется его сердце.

— Петушок! Мне приятно слышать твои откровения, но почему-то мне кажется, что ты увиливаешь от ответа.

— Что, слишком сладкие речи?

— Слишком.

— Но все, что я сказал, чистая правда. И про ревность.

— Верю. Но приставь я к твоему горлу нож, ты бы и половины не выложил. Ох, чувствую, меня ожидают страшные тайны.

— Роуз, может не надо о тайнах? Зачем разрушать то, что мы с трудом склеили.

— Я не хочу сюрпризов, которые вдруг вскроются через много лет, и нашим детям придется их расхлебывать.

— Ты говоришь о детях, значит…

— Я хочу за тебя замуж. И так быстро, как только мы найдем священника.

— Тогда пошли? Я знаю короткий выход, — Петр встал и с готовностью протянул Роуз руку. Она же спрятала свою ладонь за спиной.

— Твои тайны, Петр. Я не сдвинусь с места, пока не узнаю все твои тайны.

— Хорошо, — Петр смиренно сел рядом. — Моя первая тайна — в этом лабиринте я устроил тайник, где сделал припасы на все случаи жизни. Еда, одежда, даже одеяло. Я готовил себе логово, полагая, что рано или поздно Лолибон обнаружит, кто ее враг.

— И я сижу здесь голая на тонком палантине только потому, что тебе приятно видеть меня такой?

— Да.

— Принимается. Вторая тайна.

— Я тайно приходил в твои покои в Эрийском дворце.

— И?

— И видел тебя голую.

— И?

— И уже тогда влюбился.

— Почему не открылся?

— Проклятый Руфф.

— Понятно. Принимается. Третья тайна.

— У меня есть брат-близнец.

Роуз опешила, но всмотревшись в честные-пречестные глаза Петра, приняла игру.

— И именно этот братец-близнец творил нехорошие дела?

— Именно так.

— И что он наделал?

— Пожалуйста, Роуз, помни, что я рассказываю о близнеце. — Петр на всякий случай выкинул несколько крупных камней, до которых могла дотянуться Роуз. Такая подготовка к признанию заставила ее сердце сжаться.

— Я постараюсь, — без намека на веселье произнесла Роуз.

— Когда близнец впервые проник через портал в покои принцессы Роуз Эрийской, он был изумлен. Куда делась малявка? Невероятной красоты девушка кружилась в танце. Близнец готов был выйти из тени, но услышал, что принцесса готовится стать женой Руффа Бреужского, она счастлива. А еще он увидел Свон, свою приемную мать, и весь тот яд, который в него вливали долгие шесть лет, всплыл на поверхность. Чтобы забыться, он поступил так, как обычно поступают мужчины — напился.

— Ой! Твой близнец — пьяница?

— Такое с ним случилось впервые, и события, развернувшиеся после чудовищных возлияний, навсегда отвратили его от желания пить.

Петр внимательно посмотрел на Роуз. Она приняла выдумку о близнеце, но судить будет по его, Петра, поступкам.

— Продолжай. Ты говорил о событиях, произошедших после попойки.

— Не после. Во время. Хмель еще не выветрился из его дурной головы, когда он применил магию подчинения и влюбил в себя первую попавшуюся девушку. Она оказалась девственницей.

— Твой брат специалист по девственницам?

Петр скривил лицо. Роуз тоже оказалась девственницей, когда он ее похитил.

— Так получилось. Утром он снял с нее магическую влюбленность, и девушка, очнувшись, пообещала убить его. Он долго ждал казни, хотя в любой момент мог открыть портал и уйти, но палач не пришел. Тогда близнец сам отправился искать его. Он готов был понести наказание. Незнакомка оказалась принцессой драконов, которая стремилась вернуть трона отца, захваченный злой королевой. Узнав, что близнец близок к королеве, его обязали следить за ней. Он согласился и служил принцессе целый год, хотя ни разу за это время с ней не виделся. Им пришлось лишь однажды встретиться, когда близнец попросил спасти дорогую ему женщину. И тогда он узнал, что принцесса драконов его любит. Она предложила ему стать ее мужем.

— Какой у твоего близнеца богатый выбор! — Роуз не могла справиться с собой, уголки ее губ дрожали. — Две принцессы спорят за его руку, и ни одной из них он не сделал предложение сам.

— Одной из них он готов предложить руку и сердце, но боится, что его не простят.

— Интересно, какой из двух повезет?

— Роуз, перестань.

— Какие еще тайны скрывает твой близнец? Он спит со злой королевой?

Роуз прекрасно помнила слова Фаруха, что Петр — любовник Лолибон.

— Он был ее фаворитом. Злая королева искусна в постели и очаровала пятнадцатилетнего подростка. Но как только он повзрослел, дурман вожделения покинул его голову.

— Я видела, что злая королева не обходится одним любовником, приходилось ли близнецу делить ее с другим мужчиной?

— Роуз, зачем тебе знать?

— Я хочу быть уверенной, что близнец не перенесет привычки, полученные у королевы, в жизнь другой женщины.

— Близнец развращен злой королевой. Все, что можно было попробовать в постели и вне ее, он делал, даже с плеткой впервые познакомился не из-за наказания, а в любовных играх.

Роуз открыла рот, не зная, что сказать.

— Пожалуйста, не мучай меня. Да, я испорчен, искалечен, но не сломлен. Если ты позволишь любить себя, клянусь, я жизнь отдам, чтобы ты стала счастлива.

Роуз молчала. Она ожидала страшных признаний и думала, что готова к ним.

Как сильно сам Петр виноват в произошедшем с ним? Смогла бы она выстоять, не сломаться, попав в руки к больной женщине, которая изо дня в день в течение долгих лет калечила сознание рука об руку с обозленным жрецом?

Роуз понимала, будь Петр испорчен, он никогда не помог бы ей бежать, не притащил бы Руффа в лабиринты, веря, что Роуз любит жениха, не расстался бы с магией ради нее.

— Я приняла решение. — Роуз встала и теперь смотрела на Петра сверху вниз. — Я забираю назад свое предложение пожениться.

Огонь потух в глазах Петра, на лицо наползла тень, сделав его старше.

— Я понимаю…

— Нет, Петушок, не понимаешь! — горячо возразила принцесса. — Я жду предложения от тебя. Хочу, чтобы ты сделал меня своей невестой, как полагается. Чтобы встал на одно колено, а руку приложил к сердцу, другую протянул мне и рассказал, как сильно любишь…

— О, Роуз! — Петр вздохнул с облегчением и покачал головой, словно сгонял дурной сон. — Я чуть не умер.

Краски вернулись в его лицо, глаза озорно сверкнули.

— Ничего, что жених не в праздничных одеждах, а невеста совершенно голая?

— Ничего. Будет о чем рассказать нашим детям.

— Тогда слушай…

Петр встал на одно колено, но посмотрев вниз, хмыкнул и потянул палантин не себя. Роуз мило покраснела и сделала шаг в сторону, чтобы освободить тот его край, на котором стояла. Палантин занял место на бедрах Петра, и граф стал похож на древнего бога.

— Ничего, что только невеста осталась совершенно голой? — произнесла с улыбкой Роуз, вкладывая ладонь в протянутую руку.

— Будет о чем рассказать нашим детям, — губы Петра прижались к внутренней стороне ладошки невесты. Немного задержавшись, Петр приник к запястью, потом короткими шажками добрался до сгиба локтя.

Роуз сама не заметила, как оказалась сидящей на выставленном колене и искала губы Петра, с готовностью ответившего на ее неумелый поцелуй.

— Ах, мы так никогда не доберемся до нужных слов! — Роуз попыталась вывернуться их крепких рук Петра, который уже целовал ее грудь.

— Зачем слова? — граф сделал честные глаза. — Я своими действиями красноречивее расскажу о любви. Вот смотри, — он поцеловал Роуз в лоб, осторожно раздвинув вьющиеся пряди. — Я ценю твой ум. Только неглупая девушка смогла бы полюбить такого, как я.

Роуз возвела глаза к небу, изображая из себя святую.

Петр продолжил:

— Глупая отдалась бы в первую же ночь, а потом бегала за мной хвостиком. А умная Роуз заставила страдать от безответной любви и сохнуть от неудовлетворенного желания.

— Запретный плод сладок? Да, Петр?

— Да, милая, — произнес Петр, целуя каждый глаз невесты.

— Сейчас ты будешь рассказывать о моих прекрасных очах?

— Нет, я намекаю на то, что ты можешь видеть самую суть. Ты еще в детстве разглядела, что я стану хорошим мужем.

— Смешной! В детстве я хотела, чтобы ты катал меня на качелях и при этом смотрел с обожанием.

— Почему на качелях?

— Тогда бы у меня красиво развевались волосы, а я млела от счастья, что ты стоишь рядом, а не бегаешь по дворцу с Генрихом. Почему ты целуешь мой нос? Я всегда держу его по ветру?

— Нет, милая, им ты различаешь, где находится правда, а где ложь.

— Ты — правда, остальное — ложь?

— Да, в лабиринтах верь только мне.

— А губы, что говорят мои губы? Мои речи умны?

Долгий поцелуй несколько раз прерывался, словно Петр дегустировал и хотел поймать послевкусие.

— Твои губы сладки. Я никак не могу оторваться от них. Они как розочка на вершине торта. Помнишь, ты в детстве всегда начинала с розочки? Вот и я всегда хочу начать с твоих губ, которые дарят первое наслаждение.

— А груди дарят второе наслаждение, поэтому ты их сейчас целуешь?

— Глупая, сейчас я целую твое сердце. Оно средоточие любви, нежности и доброты. Если я приложу к нему ухо, то услышу только одно слово: «Люб-лю! Люб-лю! Люб-лю!».

— Ты прав. Я люблю тебя, Петр!

— А теперь послушай мое сердце.

— О, там бьется то же слово! — Роуз соскользнула с колена Петра, чтобы приложить ухо к его груди. — И кого же любишь ты, Петушок?

— Одну малявку, которой хочу подарить сердце и предложить руку, чтобы она могла опереться на нее в любой момент. Согласна ли ты, Роуз Эрийская, стать женой Петра Пигеона, который клянется любить и оберегать, стать хорошим мужем и отцом, быть верным до самой смерти?

— Ой, Петушок. Я право не знаю, что тебе ответить! Такое заманчивое предложение. Умная девушка обязательно взяла бы время подумать. А я ведь умная? Ты сам недавно сказал.

— Сколько времени тебе нужно, малявка? Минуты хватит?

— Нет, пожалуй, побольше. Я надеялась, ты продолжишь рассказ о моих достоинствах, которые расположены ниже груди, гораздо ниже.

— Неужели я еще не рассказал, как красив твой большой палец на ноге? Я не могу на него наглядеться.

— Нет, холодно.

— О, тогда коленка! Она вызывает такой трепет. Роуз встань, мне не видна коленка, и я не могу описать, как она важна для меня.

— Теплее, Петушок, теплее, — Роуз встала в полный рост.

— Роуз, милая, я стесняюсь рассказывать о том, что вижу перед глазами. Можно я покажу?

— Можно, любимый.

— И после этого ты ответишь мне «да»?

— Все зависит от того, что ты мне покажешь.

Петр сдернул палантин.

Через некоторое время они вернулись к водопаду, где смыли с себя песчинки. Роуз несколько раз сказала «да», после того, как Петр доказал силу своей любви, и если бы не чувство голода, продолжал бы доказывать снова и снова.

Тайник находился за валуном. Петр отодвинул сколоченные доски, и перед взором беглецов предстала выложенная камнями яма, в которой хранились мешки и мешочки с припасами еды и вещами, увесистая связка факелов и небольшое шерстяное одеяло.

Мужские штаны, которые Петр протянул Роуз, оказались ей велики и завязывались почти под грудью, а рубаха доставала до колена.

— Я не додумался принести сюда женскую одежду, прости. Но если ты набросишь сверху палантин, все будет выглядеть не так ужасно.

— Ой, Петушок, я рада и таким штанам. Они гораздо приличнее голого зада.

— Я бы век смотрел на твой неприлично голый зад, но нам нужно выбираться к людям, малявка.

Уплетая сухари и сушеные фрукты, Роуз находила пищу божественной. Фляга вина, разбавленного водой, подняла настроение, и принцесса почти не слушала рассуждения Петра, считая, что ей не обязательно точно знать, куда они направляются.

— У нас есть два пути: один длинный, утомительный, но безопасный, хотя порой придется идти по шею в воде, второй короткий, но непредсказуемый — через шахты, где продолжается разрушение. Если бы не грозящий нам голод, я бы пошел длинным путем.

— А какой путь быстрее всего приведет к священнику? — Роуз оживилась, вспомнив, что их ждет свадьба.

— Короткий.

— Тогда я выбираю его, — принцесса подумала о давнем предсказании, что выйдет замуж в венке из полевых цветов. Неужели сбудется?

Петр взвалил нехитрый скарб на плечо, протянув туго свернутое одеяло Роуз.

— Вдруг ты захочешь отдохнуть? В подземелье будет холодно.

— Разве я успею устать? Сколько нам идти?

— Почти день, а по длинному пути более трех.

— Нет, только коротким. Это он ведет к священнику?

— Любой из путей ведет к священнику, Роуз. Любой.

Так, перебрасываясь мало значащими словами, радуясь тому, что могут разговаривать ни о чем, они покинули полюбившуюся пещеру с грохочущим водопадом. Когда они вошли в один из рукавов, нервный огонь факела осветил покатый склон и груды обвалившихся со стен камней, за которыми виднелась утоптанная дорожка. Толстые балки поддерживали свод узкой пещеры, некоторые из них обломились, но Петр уверенно шел вперед.

— А вообще, куда вели дороги из шахт, пока они не разрушились?

— Помнишь, когда начался четвертый лабиринт, ты оказалась на пустынной улице с несколькими закрытыми дверями?

— Да, я в них стучала, но мне никто не ответил.

— За дверями не живут люди, это старые склады для горючих камней. Сейчас они пустуют. Каждая ветвь старой шахты приводила к своему складу, и в зависимости от звона монет в карманах купцов, на которые можно купить камни подороже или подешевле, открывалась та или иная дверь. Камни делились не только по размеру, но и по окрасу, и по испускаемому при горении запаху. Темные камни горели дольше светлых. Редкие камни пахли травами или смолами деревьев, чаще запах не чувствовался вовсе. В те времена в Тонг-Зитте не существовало ни четвертого, ни пятого лабиринтов, ни тем более девятого, только свободные поселения, куда приезжали купцы со всего света. Но когда случилось грандиозное землетрясение, и шахты обвалились, люди потеряли работу и стали зависимы от милости короля и его драконов, которым ничего не осталось делать, как охранять дворец от толп голодающих. Тогда же началось строительство четвертого лабиринта, король хотел защитить запасы последних горючих камней, ставших дороже золота.

— А когда иссякли запасы, драконы начали разбойничать?

— Да, войны, грабежи, разорение соседних государств. Страна стала хищницей. Первые лабиринты удерживали людей вдали от дворца, а построенные позже не давали покинуть королевство.

— Не страна, а тюрьма. А как же мы убежим из Тонг-Зитта? И когда сможем пожениться?

Петр замедлил шаг, внимательно вглядываясь в стены и свод, но Роуз решила, что он не торопится с ответом.

— Ты обещал, — напомнила она.

— Сначала доберемся до складов, потом в четвертом лабиринте найдем одну добрую женщину, у которой передохнем и раздобудем для тебя одежду. Не в чужих же штанах идти под венец?

— Какая такая добрая женщина? Где она была раньше? Почему ты не направил меня к ней, когда я первый раз бежала из дворца?

— Роуз-Роуз. Ты забыла? — Петр покачал головой. — Раньше я думал, ты любишь Руффа и вместе с ним уйдешь из лабиринтов. А добрая женщина могла бы только укрыть беглеца, но дорогу на свободу не показала бы и под страхом смерти. Она ее просто не знает.

— Она молодая? — Роуз закусила губу, не в силах бороться с ревностью. Вдруг «добрая женщина» одна из любовниц Петра? Опыт подсказывал, что почти с каждой, встретившейся на ее пути, Петр спал.

— Нет, она годится мне в матери.

Роуз выдохнула. Петр улыбнулся, заметив, как опустились ее плечи, и шаг стал мягче.

— Тетушка Катарина была кормилицей Анвера, и мы не раз вместе навещали ее дом. Когда-то она помогла Фаруху, и он не оставил ее, переезжая из лабиринта в лабиринт. Дом тетушки Катарины не только самый хлебосольный, но и самый красивый в городе. Фарух оказался благодарным жрецом.

Только Роуз хотела расспросить, почему тетушка Катарина не попала вместе с Фарухом во дворец, как Петр остановился.

— Сейчас мы немного передохнем, — Петр сбросил мешок, взял одеяло из рук принцессы и расстелил его на небольшом пятачке. — Садись, Роуз, — он похлопал по небольшому местечку рядом с собой.

Треск горящего факела, воткнутого между камней, отбрасываемый им свет, пляшущий на неровных стенах, создавали жутковатую картину, но теплые объятия любимого и его негромкая плавная речь успокаивали Роуз. Ее глаза начали слипаться, и она уже в полудреме слушала о том, что впереди их ждет сложный участок, и когда Петр проходил по нему в последний раз, тот казался вполне безопасным, его не затопила подземная река, как затопила другие проходы, видимо обвал увел русло куда-то вниз.

— Роуз, просыпайся. Пора.

Несколько глотков воды из фляги вырвали Роуз из объятий сна. Новый факел горел так ярко, что ей пришлось щуриться. Получив в руки свернутое одеяло, она направилась вперед.

— Милая, иди за мной шаг в шаг, — граф поймал Роуз за руку и подтолкнул за свою спину. — И постарайся не разговаривать. Даже слово может вызвать камнепад.

Проход, в который они вступили, очень скоро сузился до щели, через которую с трудом протискивался Петр, и в случае беды, он не смог бы даже развернуться, чтобы посмотреть, идет ли за ним принцесса.

Роуз было не по себе, и от этого она теснее прижимала к груди одеяло, словно искала в нем защиты.

Камни под ногами перекатывались и скрипели. Потревоженные людьми они покидали привычные места, стукались друг об друга, нарушая тишину.

Свет факела, который Петр держал перед собой, не помогал, а только путал. Там, где в тени виделась яма, оказывался острый камень, который ранил ноги, но Роуз стойко терпела, боясь плакать. От напряжения у нее над верхней губой выступили капельки пота, она слизывала их языком, отчего каменная пыль, кружащаяся в воздухе, противно скрипела на зубах. Сколько они шли по темному проходу, Роуз не знала. Ей казалось, что они никогда не увидят света, обрушение в любой момент погребет их под собой. Силы начали оставлять девушку, и когда страх подкатился удушающим комом к горлу, Роуз, бросив бесполезное одеяло, зажала рот руками. Крик рвался из нее, грозясь перейти в истерику.

— Тише-тише, родная, все кончилось.

Руки Петра прижали ее к себе, и сквозь слезы Роуз разглядела, что страшный путь остался позади, проход значительно расширился, а через щели в потолке проникают солнечные лучи. Брошенный Петром факел догорал в пыли.

Как ей сладко было плакать, уткнувшись в родное плечо! Ее впервые не беспокоила грязь на лице, где соленые слезы прочертили влажные бороздки. Роуз не замечала, что из носа льется не меньше, чем из глаз, и она с упоением вытирала щеки о рубашку любимого мужчины, который целовал ее в волосы и произносил ласковые слова.

Выплакавшись, Роуз подняла глаза на Петра и улыбнулась. Заметив, что его голова и плечи покрыты слоем пыли, Роуз протянула руку и взъерошила ему волосы, подняв серое облако вверх. Мелкие пылинки заплясали в солнечных лучах, и оба засмеялись, радуясь, что каменный плен закончился.

— Там выход, — Петр мотнул головой в нужную сторону, не переставая улыбаться.

— Бежим, — звонко крикнула Роуз и метнулась к вырубленному в каменной стене проходу с остатками массивной деревянной рамы — когда-то здесь крепились створки ворот. Перед тем, как нырнуть в потоки солнечного света, она обернулась, поторапливая Петра нетерпеливыми возгласами. — Ну, же. Не отставай.

— Иду, иду! — граф наклонился, чтобы поднять брошенное ею одеяло.

Солнце ослепило принцессу, и она остановилась, прикрывая глаза ладонью, пытаясь рассмотреть открывшееся пространство с множеством полуразрушенных строений. Высокая стена отсекала склад от четвертого лабиринта — Роуз узнала дверь, ведущую на безлюдную улицу.

— Петр! — позвала она и обернулась, ожидая встретиться с его радостным взглядом, но графа не оказалось за спиной.

— Петр? — предчувствие беды сжало тесным кольцом горло. Ноги, моментально ослабнув, не слушались ее. Она хотела бежать, но с трудом сделал лишь пару шагов. Опираясь ладонью о стену, раздирая ее об острые камни, Роуз заставила себя ступить в темноту каменного проема.

Если бы Роуз оставалась беспечной, какой была всего мгновение назад, она не заметила бы черный провал, разверзнувшийся сразу за деревянной рамой.

Ее ноги подкосились, и Роуз упала на колени у самого края глубокой ямы, на дне который несся стремительный поток воды.

— Петр! — крикнула она в надежде, что сейчас любимый откликнется, но лишь шум подземной реки стал ей ответом.

На том месте, где совсем недавно они обнимались, еще догорал брошенный Петром факел.

Рядом с Роуз посыпались камни, с плеском ухнув в глубину ямы. Отползая от рушащегося края, она почувствовала под рукой что-то мягкое.

Крик раненного животного эхом пронесся по подземной пещере, когда Роуз поняла, что наткнулась на одеяло, выпавшее из рук Петра. Она словно воочию увидела, как земля уходит из-под ног любимого, и он, цепляясь за осыпающиеся края ямы, выпускает из рук бесполезную вещь.

Не будь его руки заняты, он сумел бы спастись. Это она виновата в его гибели!

Сколько времени она выла, сидя у реки, унесшей Петра, Роуз не знала. День, ночь, вечность? Она прижимала к себе одеяло — единственную вещь, помнящую его руки. Как она жалела, что не осталась рядом с ним. Вместе умирать не страшно.

Сейчас она никак не могла решиться прыгнуть в черную реку. Хотела и не могла. От того и выла.

Когда ее подняли с земли чьи-то руки, она уже не понимала, люди ли пришли за ней, или Бог прибирает ее к себе. Опухшие от слез глаза не открывались, она могла только слышать возбужденные голоса.

— Откуда такая взялась?

— Я думал, зверь дикий в складах воет. В поле шел, слышу, кричит, назад возвращаюсь — скулит тихо.

— А это не принцесса, случайно, что драконы ищут?

— Нет, какая же это принцесса? Старуха седая.

— Смотри, одеяло к себе прижимает. Я такие у Катарины видел, что родом из Лунного королевства, она сама их шьет.

— Тетушка Катарина… — сухие губы не слушались Роуз.

— Ты слышал, она ее знает! Потащили к Катарине, пока драконы не налетели.

— Подкати тележку, в нее уложим, сверху, на всякий случай, ботвой забросаем.

Слушая мерный скрип колеса, Роуз уснула. Она уже не помнила, кто она, кого так долго оплакивала, не переживала, куда везут, встретятся ли на пути драконы. Хоть конец света, ей все равно.