Глава 18

– Влас, ты что такое говоришь? – дернулась Еленка, но пойди вырвись: рука крепкая вцепилась намертво в плечо. – Пусти.

Он не послушал, дернул на себя, в глаза смотреть заставил.

– Елена, вдругоряд прошу, размысли, – жёг взглядом. – Не люб тебе? Что ж, насильно мил не будешь. Но со мной тебе жизнь, а здесь погибель. Пойми, глупая, услышь меня. За меня пойдешь, так я воли дам, сколь смогу. Но не бездумной, не заполошной. Врать не стану, Елена, многое и по моему слову будешь исполнять. Таков уряд, и супротив не пойду. Вздохнешь, власть в дому заберешь в свои руки. Подмогой будешь и мне, а вместе с тем и Лавру. Сама знаешь, соседи. Так вместе и обороняться станем. Мое дело сеча, твое – уклад. С такой хозяйкой в доме спокоен буду. Ты сможешь. Кто ж, как не ты?

Елена, может, и хотела стряхнуть руки его крепкие, отступить на шаг, а то и вовсе уйти, но взгляд его блесткий и горячий не пускал. Стояла, смотрела в глаза его светлые и слов найти не умела.

– Очнись, Елена, – крепче пальцы сжал на ее плечах, а потом замер. – И не смотри ты так, ведь сердце рвешь. Что мне делать-то с тобой? Силком увозить? Или зацеловать до изумления, чтоб себя забыла, и сама за мной пошла?

И склонился к ней, будто тянул кто. А Еленка сжалась, испугалась чего-то и руками в грудь его уперлась.

– Пусти! Пусти, Влас! – вывернулась змейкой проворной и отскочила от парня. – Сам не знаешь, что говоришь. С чего ты взял, что смогу? Откуда знаешь, что норов мой не будет помехой тебе? Сам себе врешь, и меня за собой тянешь. Как любить-то меня? За что? Чай не пава, не разумница…Получше меня есть…

Сей миг припомнила Павла Разгадова, любовь свою первую и печальную, голову опустила и уставилась на сугроб: слезы прятала от боярича.

– Погоди ка… – Голос его изумленный заставил Елену вздрогнуть. – Ты мне отлуп даешь? И не потому, что не люб, а через то, что обо мне печешься?

Она и рассердилась. А все с того, что угадал ее мысли.

– Еще чего?! Вот токмо о том и думаю. Не люб, не пекусь. Ступай, куда шел, – брови свела к переносью.

– Так к тебе и шел. За себя звать. Вот и пришел… – Влас сам прищурился. – Еленка, вот все у тебя не как у людей. Ты ответь, противен тебе?

Ей бы соврать, мол, противен, а не смогла отчего-то. Промолчала, но отвернулась и косу за спину перекинула до того горделиво, что словами не передать.

– И как тебя понять? Чего молчишь-то? Изгаляешься? – теперь и Влас осерчал.

– А как хочешь, так и понимай. Не пойду за тебя. Ты сейчас уж дюже сладко поешь, а как в дом приведешь, так и … – себя сдержала, дурного слова не молвила. – Власий, я ведь камнем тяжким на твоей шее повисну. Опостылею скоро. Так зачем тебе такой хомут на шею?

– Вона как, – он подошел поближе, но стоял смирно, рук к ней не тянул. – А не много на себя берешь, Елена Ефимовна? То мне решать, в какой хомут башкой лезть. Уяснила?

– Ты мне не указ. Сказала, не пойду.

На Власия смотреть не стала, испугалась. Повернулась и зашагала меж сугробов к своему домку. Хотела побежать, но гордость не позволила. А вот Власий догнал, ухватил за плечи и к себе поворотил.

– Дуришь? – сквернословил, но не злился. – Тогда вот слово мое. Даю тебе времени до Крещения. А потом не обессудь, приеду и заберу к себе. Хочешь кусайся, хочешь кричи, того и слушать не стану.

Еленка едва рот не открыла, так удивилась его словами.

– Ты никак шутишь, Власий? Опять увозом? Ты не забыл, что боярышня я? Не холопка какая, – хотела гордо выпрямиться, но уж очень изумлялась, с того и вопрошала голосом негромким.

– А и я не закуп, Еленка. Ежели что, виру за тебя дам, – Власий, по всему видно, улыбку сдерживал.

– Балабол! – ругалась, а злобы за собой не чуяла. – Не пойду.

– Ну, это мы еще поглядим, – руки от нее убрал, поправил шапку.

– Власий, я брату нужна. Знаешь ведь.

– Дурёха, – вроде и обругал, а вроде и сказал ласково. – Опричь него есть люди. И не какие-то, а хорошие. Что дядька Пётр, что Светлана Ивановна. Ты сама поймешь, токмо потом.

– И понимать нечего, Влас, – поклонилась и собралась идти. – Не пойду, не сердись. Пути наши разные.

Пошла, склонив голову. Смотрела на белый снег под сапожками, а спиной будто чуяла горячий взгляд бывшего жениха.

– Еленка! – кричал вослед. – Ты так и не сказала, противен я тебе иль нет?!

– Балабол! – обернулась и открикивалась. – Зловредный!

– Не ругайся, сварливая! А то сим днем и свезу! – грозился, а сам улыбался широко.

Еленка с той его улыбки и сама улыбнулась, но себя одернула, повернулась спиной к чудному бояричу и ушла не оглядываясь.

Дошла до домка, скинула в сенях шубейку, плат спустила на плечи и в ложницу свою бросилась. А там уж ладошки к щекам прижала: горели окаянные.

– Болтун, – шептала. – Как есть болтун. И чего прилип? Чего ему надо?

Улыбка против воли наползала на лицо, мысли врассыпную, а сама Еленка, будто в мареве каком: и чудно, и страшно, и волнительно.

С тем уселась на лавку, покрытую свежей шкурой, задумалась. Так бы и сидела, но в дверь тихонько поскреблись.

– Ленушка, ты тут ли? – Ольга тихонько вошла в ложницу.

– Оля, чего? Лавруша где? Привели? – Еленка не успела стряхнуть с себя чудное, а Ольга, видно, приметила.

– Ты здорова? Ленушка, щеки-то, глянь, полыхают. Ты куда ходила? Тебя Агаша искала. Что-то у нее там пропало, – Ольга кинулась к посестре, в глаза заглянула.

– Здорова, Оля, здорова. Не суетись.

– Я бы не стала тебя донимать, токмо боярич Сомов нынче уезжает. Проводить бы по уряду. Да и Лаврушу с ним свести. Чай обое бояричи, соседи, а еще и не ручкались. На свадьбе и не до того было, – Оля уж шла к сундуку. – Ты бы обрядилась. И летник нарядный надо. Скит скитом, но ты ж боярская дочка, не холопка. Смотри, вот шубка на беличьем меху новая совсем. Это батюшка тебе дарил. Ты все смеялась, что надо бы волчью, белка-то дюже добрая. И шапочка, и рукавички.

– Олюшка, ну к чему? Зачем это? – ворчала Еленка, а сама уж тянула руки к нарядам, касалась легонько меховой оторочки, будто ласкалась.

– Ленушка, так что? – Ольга держала в руках нарядные одежки. – Чего взденешь?

– Чего вздену? Ну… да вот хоть эту, – взяла шубку, отцовский подарок. – Оля, ты тоже возьми. Посестра боярская, так и смотрись урядно. Вон, глянь, заячий зипунок. И к лицу тебе, и по стати.

– Елена, ты ли это? – Ольга улыбалась. – Вот сколь лет с тобой рядом, а токмо однова и видала, как ты в нарядах копалась. Давно уж, почитай года с два тому. Еще когда Павлуш… Когда Павел на подворье был.

Боярышня и застыла, будто кто промеж глаз стукнул, да сильно так, едва не до искр в глазах.

– Будет тебе. Нашла, об ком вспоминать, – Еленка отвернулась скоренько, а все потому, что наново зарумянилась.

А потом и вовсе осердилась, только вот не на бывшего Зотовского новика, а на зловредного Власия. Ведь такого наговорил, такого в уши напихал, что одно только умопомрачение. Вон уж и за наряды схватилась, а то в скиту невместно.

В тот момент дверь отворилась, и Лавр вскочил в ложницу.

– Еленка! – бросился к сестрице, обнял крепенько. – Мне дядька Пётр опояску дал, глянь! Я теперь большой уже. Тебя защищать стану и Ольку.

– Братец, какой же ты красивый, сильный, – Еленка улыбалась, гладила Лавра по волосам, целовала в макушку ласково. – И, правда, совсем вырос. Боярин. А пояс-то, пояс! Олюшка, ты посмотри на него.

– И то верно, – Ольга поклонилась Лавру. – Многих лет тебе, Лаврентий Ефимович. С опояской ты уж мужчина бо ярый. За таким, как ты нечего нам бояться. Оборонишь.

Лавр улыбаться перестал, выпрямился, но не горделиво, а с достоинством.

– Дядька Пётр говорит, учиться мне надо. А опояску дал, чтоб помнил я свое сословие и не ронял чести Зотовых, – молвил, задумался, будто вспоминая чего. – А еще, чтоб перед бояричем Сомовым ровней глядеться. Чегой-то он с опояской будет, а я нет.

Елена кивнула, а уж потом и ответила:

– Верно говорит дядька твой. Ты Зотов, так пусть все видят и разумеют, что скоро наш Лавр станет боярином, и не абы каким, а самым сильным.

Лавр потоптался немного, а потом уж попросил:

– Сестрица, ты рядом будь. Не уйдешь, нет? – голосок испуганный, писклявый.

– Все вместе будем, Лавруша. Мы за тобой встанем и никуда не уйдем, – Елена голосом дрогнула, и сей миг выкинула мысли о Власии и его словах: она Ларву нужна, а стало быть, место ее опричь него.

– Побожись, что не уйдешь, – малец обнял Елену крепенько, положил головку смоляную ей не грудь. – А ну как наново лешак полезет?

Елена и дышать перестала. Вспомнила маленького Лаврушу, что после материного пострига спать не мог. Рыдал во сне, кричал, словно черти опричь сидели и маяли паренька. Все жалился сестрице на бородатого лешака, что с собой в болото тянул, дышать не давал. Как вживую встали перед взором все ночи, что сидела рядом с лавкой брата, говорила с ним тихо, утешала, убаюкивала и держала в своей руке пухлую его ручку. Мамок-нянек гнала, сама брата нянчила, жалела.

– Не уйду, Лавруша. Ты не бойся ничего, рядом я. Всех отгоню, всех побью, – целовала брата в макушку, гладила по волосам.

Парнишка наново улыбнулся, не иначе как успокоился. Отцепился от сестрицы и пошел из ложницы гордо, но не сдержал ребячьего, перепрыгнул через порожек и задал стрекача по сеням до гридни дядьки Петра.

Ольга все доставала из сундука одежки богатые, а уж когда сунулась Елену наряжать, та рукой махнула и отвернулась: слезы прятала от посестры. По ком рыдала и сама не разумела: то ли по себе, неприкаянной, то ли по маленькому братцу, которому долгое время была заместо мамки, то ли по бояричу с блесткими глазами.

– Пустое, Оля. Не надо ничего. Ты уж сама вздень на себя, что хочешь. А я так.

– Еленушка, так ты же….

– Ольга, не надо ничего. Лавр жив, здоров и будет с меня, – вроде и посестре говорила, а вроде и себя утешала.

Замолчали обе и сидели тихо в ложнице до тех пор, пока голосистая Агаша не крикнула из сеней, что боярич Власий на подворье.