Глава 17

Власию не спалось: все вертелся на лавке, все метался. Вспоминал боярышню с бедовыми глазами, да тем и гнал от себя сон. Вроде и поговорили, поняли друг дружку, а все не так, все не о том.

Теперь уж донимала не совесть, а самое что ни на есть парнячье. Десять раз проклял Власий сам себя за глупость свою, за то, что полез в баню и увидел то, чего никак не ждал. Ослеп совсем, разум обронил, а все через нее, через окаянную Еленку. Оно понятно, все можно перетерпеть, но тут иное дело: девушка нравилась, да не просто, а слишком. И характер ее горячий, и красота, и стойкость редкая. Да что там! Теперь уж Влас и голос ее поминал, и он казался сладкой песней.

Стыдно было перед самим собой, когда вспоминал побег свой заполошный из бани и Елену, что кинулась за ним по снегу босой. Ведь думал не о том, как уйти поскорее, а как остаться рядом с боярышней.

Влас повертелся на лавке, скинул теплую шкуру и встал: воды испить, лицо горячее снежком утереть. Побродил по ратной избе, послушал хохот парнячий. Промеж всех выделялся особо Прохин: громкий, да с переливами. Хотел уж обругать за эдакий грохот, но себя сдержал, разумея, что валить с больной головы на здоровую бояричу невместно.

Прислонился к стене сеней, почуял под головой край не струганной доски, да так и стоял, пока дверь с улицы не распахнулась и на пороге не показалась баба-молодуха. Свежая с мороза, румяная, ядреная. Другим разом Власий и думать бы не стал, подарил бы бабу серебрушкой, да и приласкал жарко, а ныне все не так и все не то.

Муторно смотрел, как молодуха проскочила из сеней в бабий кут, да и затихла. А сам тяжко, словно дед, осел на крепкий старый сундук и молвил в пустоту темноватую:

– Все, присох… – голос прошелестел листвой опавшей. – Господи, не мне судить о замыслах твоих, но ответь мне, почто она? Сколь девок вокруг тихих, милых…

Замолк, а сердце, все одно, выстукивало: «Иной не надобно».

– Ведь едва терпит меня, как сладить с ней? Ты ее ко мне привел, ты и ответ дай.

В спину привычно ткнулся оберег Ладинец, а с того у Власия в голове и прояснилось.

– Ладно, поглядим еще, кто кого! – пригрозил пустым сеням. – А может еще само пройдет? Сжалится господь, освободит от маяты.

А сердце наново стучало: «Лучше дышать перестать, чем ее утратить».

Долгонько сидел Власий на сундуке, то спорил с собой, то соглашался, а уж когда обессилел, взошел в ложницу, да повалился на лавку тяжелым кулём. Снова вертелся и все до тех пор, пока в его закуток не залезли Проха с Ерохой и не принялись укладываться ночевать. Через малое время заснули оба, а вот Власий так и смотрел в потолок, так и вздыхал.

– Ероха, сколь еще-то сопеть будешь? Ночь-полночь, а тебе неймется, – Прохор зевнул сладко и уселся на лавке, шкуру откинул.

– Проша, ежели что послышалось тебе, так пойди и лоб перекрести. Сплю я, отлезь, – Ероха и не поднялся, всего лишь на другой бок перевернулся.

– Влас, ты что ли? – Проха повернул голову свою патлатую и смотрел на Власия.

– А если и я? – Власий муторно глянул на рыжего дружку, на огонек кривенькой свечки, а потом голову повесил и запустил обе пятерни в волосы.

– Эй, Власька, ты чего? – Проха подскочил и в мгновение ока оказался рядом с бояричем.

Ероха, все ж откинул теплый тулуп и уселся, глядя на дружков своих.

– Ничего, – Власий подорвался с лавки и принялся бродить по тесноватой ложнице от стены к стене. – Может, заболел. То в жар, то в холод. Будто проклял кто. Иль бесы убоялись святого места, покоя мне не дают. Лезут, окаянные, а мне одна маята.

Проха с Ерохой молчали, но Влас приметил, как подмигнули друг другу, а потом ощерились улыбками.

– Что лыбитесь? Рады, что бояричу лихо? Дружки называются.

– Знамо дело, бесы. Те самые, что в юбках ходят, подолом метут и той пылью нам глаза застят. Бес-то твой случаем не синеглазый, ась? – Ероха загоготал, вслед за ним Прошка, а Влас встал, словно по голове его треснули, да так сильно, аж до изумления.

– Ты что несешь? – голосом похолодел боярич, глазами и навовсе заледенел. – Язык свой уйми, во рту держи.

Ерофей мигом улыбку с лица смел, осерьезнел.

– Влас, не серчай. Думал, разговор-то шутейный. А тебя вона как…

– Как так? – Влас кулаки сжал, аж пальцами хрустнул.

– А так, – теперь уж и Проха болтать принялся. – Ты вон сам на себя непохожий стал. Утресь тебя увидал, да и не узнал. Ты ж не орешь никогда. Токмо, ежели в бою, но там-то по делу. А тут накинулся на дев… Ну, на Елену Ефимовну. Это что ж она такого сотворила, чтоб млявый Власий Сомов глотку драл?

Влас промолчал, но кивнул, мол, дальше давай.

– Проха хоть и дурень, но временами и на него находит разумение, – Ерофей поднялся и пошел к бояричу, положил руку на плечо. – Видать, наступила она тебе на сердце, Власка. Вот те и неймется. Ты ж у нас парень особый, инакий. Скучно тебе, когда все просто. А когда дюже трудно тебе и в радость. А боярышня Зотова, это тебе не Зойка Рябова, мельника дочь. Разумеешь?

Власий промолчал, снова голову опустил, вздохнул тяжко.

– Прав ты, Ероха, – не стал отпираться Власий. – Вот за каким лядом меня сюда понесло, а? Сидел бы в Сомово, горя не знал.

– Ага, сидел бы. Прям сиднем, – Проха хохотнул. – Ты много усидел-то, а?

Влас только головой покачал.

– И ведь сам же виноват. Кто меня за язык тянул, когда отпускал ее в скит? Сидела бы сейчас у меня в хоромах… – Влас словно думал вслух. – А теперь пойди, сковырни ее отсель. Обжилась, сама себе голова.

– А она-то что? Как? – Ероха тоже слегка приуныл, по всему было видно.

– А никак, Ерох. Никак.

Влас побродил еще сколько-то времени по тихой ложнице, пока Проха не высказал:

– А чего ее сковыривать? На плечо и айда до Сомовки. А что? Уж увозил так однова. Мы, когда за Лавром-то полезли в Зотово, я поглядывал. Пока Ероха тянул парня из окна, я и видел все. Ох и кричала дев…Ну, Елена Ефимовна.

Влас улыбнулся нехотя, а потом и вовсе рассмеялся. За ним, словно вздохнув, и оба приятеля захохотали.

– Ладно, будет, – Власий унялся, пошёл к лавке и спихнул с нее рыжего Прошку. – Про разговор этот не поминайте, будто и не было.

– Да как скажешь, боярич, – хмыкнул Ероха. – Но, ежели что, подмогнем. Пока будешь ее тянуть на плечо, так и быть, коня приведем. А сами скажем, что ничего не видали, не слыхали, да и зовут нас никак.

С тем и улеглись на лавки, гоготали, пока Власий не озверел и не кинул в голосистого Проху увесистым своим сапогом. А уж потом уснул боярич и спал слаще некуда. Не инако разумел, что приключилось с ним, принял тяжкую свою участь.

По первому солнцу вскочил с лавки, будто сил прибавилось втрое, метнулся на двор, умылся начисто. Махнул рукой дозорным, да и собрался идти к боярышне окаянной. Нашел повод: деньгу-то так и не отдал вечор.

Шел неторопко меж белых сугробцев, смотрел, как солнце светлое поднимается на небо, как скачут по деревам снегири красногрудые, да клюют алую рябинку.

– Быстрей-то не можешь? Уж сколь тебя тут дожидаюсь. Вон и руки закоченели.

Власий едва в сугроб не сверзился, когда услыхал тихий голос Елены. Но себя сдержал, даже изогнул бровь изумленно, мол, вот те и новость.

– Ты как тут? За каким делом? – а голос, все одно, дрогнул.

Уж слишком хороша была девушка этим морозным утром: глаза сияют, щеки алеют, а губы и вовсе пламенем рдеют. Коса тугая на груди лежит, а поверх платка легкие снежинки.

– За важным. – Супилась, сердилась, а на что не понятно.

– Так говори. Иль мне прикажешь зябнуть, дожидаясь? – смотрел-то гордым кочетом, а внутри все дрожало, будто огонек трепетал.

– Ох, и зловредный ты Власий Захарович, – ворчала, но в крик не срывалась.

– А то! Токмо так тебе скажу, меж нас двоих есть кое-кто и позловредней, – хотел пыжиться дальше, но не сдержался и улыбнулся.

А потом и вовсе дышать перестал, заметив ее улыбку. И ведь легкая была, едва по губам мазнула, будто сверкнула далекая звездочка.

– Я тебе шапку принесла… – помялась малый миг и шагнула ближе.

Протянула бояричу добришко его, а он и руки поднять не смог: любовался Еленой, забыл обо всем. Она постояла с протянутой рукой, а потом взяла да надела ту шапку на его голову.

– Замерзнешь, Власка.

В голосе ее услыхал непривычную нежность, с того, должно быть, принялся донимать окаянную шутками. А пуще всего потому, что не хотел стоять дураком да хвостом вилять перед ней, как щеня неумный.

– Так-то поглядеть, дело важное, да. Шапка, это ж самое главное. Еленка, вижу, подобрела ты в скиту. Не инако бесы испугались места святого и повыскочили, – сказал и увидал наново ту самую боярышню, что ругалась с ним по осени в большом лесу опричь Шалок.

– Ах ты… – задохнулась злобой. – Как тебя земля-то носит, болтун!

– О как! Узнаю Елену Ефимовну. Напрасно я про бесов-то. Сильны, ох, сильны, – смеялся, подначивал, радовался искристому взгляду боярышни.

Замолк быстро. Елена голову к плечу склонила и смотрела так, словно он самое расчудесное чудо. А потом и вовсе изумила: злость с лика смела, глаза долу опустила и поклонилась поясно.

– Власий Захарыч, прости меня. Не знала я, что такой вот ты. Думала о тебе дурное, а сама-то дурой и была. Ты уж сколь раз помогал мне. Если б не ты, не отец твой, дай ему бог на много лет, Лавра бы живым уже не видела. И сама бы погибла. Я вот ругаюсь на тебя, а ты и дядьку для братца нашел, и припасов дал. Ратные твои денно и нощно стерегут, глаз не смыкают.

Сказала и застыла, не иначе ждала от боярича слов ответных, а то и вовсе насмешки или хохота. Влас о том разумел, не ответил сразу, а уж потом сам поклонился Елене, словно боярыне какой заморской: низко и почтительно.

– И тебе дай бог, Елена Ефимовна. Ты сколь раз меня от смерти обороняла и ни разу не стребовала никакой платы, лишь за ближних просила. А еще за то спаси тя, что показала мне вот токмо что, – смотрел и сурово, и нежно.

– Что ж показала-то? – прошептала изумленно.

– А то, что боярского в тебе больше, чем в ином мужике. И несешь себя достойно, и не считаешь зазорным повиниться, коль виноватая. Кто, кто, а я твой норов выучил. Знаю, как нелегко тебе слова такие дались и поклон низкий, – сказал с душой, сердечно, а она поняла.

Зарделась, растерялась и отступила от боярича, а он за рукав ее ухватил и к себе потянул.

– Еленка, ты ведь с разумом, не кура какая, и иным девкам не чета, так размысли, что тебе тут делать? Лавр вырастет, в силу войдет, примет на себя дела, заботы. А ты? В терему сидеть перестаркой? Ты и брата-то видеть будешь всего ничего, а уж когда у него своя семья заведется, так и навовсе заходить перестанет. Ужель такая доля тебе заказана? – говорил, сбивался, голосом дрожал.

Она глаза распахнула широко, будто никак разуметь не могла, о чем он ей говорит сей миг.

– Власий, не пойму я… – попыталась отойти, а он еще крепче сжал ее плечо, еще ближе к себе притянул. – Ты, о чем говоришь-то? Ведь решена участь моя. В скиту я, иль не видишь? Опричь брата. Обратной дороги нет. Токмо в Зотово и лишь по воле Лавра, боярина будущего.

– Ой, ли? – говорил, а сам смотрел в глаза синие, блескучие, да тонул в них, как тонет кутёнок малый в глубоком омуте. – Только слово молви, сей миг увезу тебя.

Сказал и дышать перестал: ждал ответа от гордячки и сварливицы. А она и вовсе такой не смотрелась! Взгляд испуганный, не верящий, а промеж всего еще и печаль в нем взвилась на малый миг, да осела, словно пыль на дороге в сухой день.

– Не молчи ты, Христом богом прошу. Ответь, Елена… – голос тряский, да такой, какого сам Влас за собой и не помнил.

– Ты…как…зачем? Власий, куда? – слова сыпались, что горох.

– А то не знаешь, куда, – тянул к себе синеглазую, едва держал себя, чтоб не качнутся к ней, не поцеловать румяные губы.

– Ты шутишь, не инако, – прошептала еле слышно. – Зачем я тебе? Если б не знала, что золото ты так мало ценишь, разумела бы, что за сундук мой. А так-то что? Ведь норов мой знаешь и едва терпишь. Из-за красы? Так нет ее, не одарил бог.

Влас и слушал, и не слышал. Одно разумел – стережется чего-то, не верит. Хотел уж залиться соловьем, но знал, что пустых слов она не примет, а потому и сказал правду:

– Краше не бывает. Уж сколь дён не думаю ни о чем, кроме тебя, Елена. Знал бы, что так будет, никуда бы не отпустил. Ни в скит, ни к богу, ни к чёрту.

Сказал, как в омут ухнул. А ответом ее молчание, да звонкий щебет малых птах на тоненькой рябине.