Глава 25

Власий шагнул в ложницу боярича, хлопнул по крепкой спине Савку, мол, спаси тя. А уж потом на Лавра глянул: лежал бледный, глазенки запали, волосья смоляные к вискам прилипли от испарины.

– Что, боярич, очнулся? Здрав будь, хворать боле не моги, инако меч дареный обратно заберу, – молвил тихо, но Лавр услыхал, губы обметанные лихорадкой растянул в улыбке.

Елена так и сидела на половице, братову руку держала в своей тонкой, едва ли не прозрачной. Смотрела на Лавра, глазами сияла, будто сама светилась.

– Лавруша! Лаврушенька! – тетку Светлану внесло в ложницу. – Голубчик ты мой, соколик мой ясный.

– Тетка Светушка, – Лавр ручонку тонкую потянул, а тетка и ухватила ее, к губам поднесла, слезами залила счастливыми.

Власий вышел в сени, наново прислонился широкой спиной к стене, смотрел, как Петр и Терентий поспешали к бояричу малому: приветить, порадоваться.

Еленку оттеснили, а она и сама не противилась. Двинулась к Савке, что стоял у порога, утирал руки тряпицей чистой. Без слов стянула с белого пальца кольцо драгоценное, протянула ратнику. Тот наново глаза распахнул, да смотрел не на ее подношение, а на боярышню.

– Чтой-то? – пробасил смиренно, чего Власий отродясь за ним не помнил.

– Савелий…не знаю, как по батюшке тебя величать… Прими, не побрезгуй. Дай те бог на много лет. – Елена кланяться не стала, сунула в огромную лапищу Савелиеву перстень и качнулась к сеням.

Власий едва успел подхватить Рябинку свою: будто обмякла, сил лишилась.

– Елена, что ты? – обнял, прижал к себе.

А она не ответила, ухватила крепко за ворот кафтана и замерла. Власий чуял под руками, как дрожит Рябинка, как дышит тяжко. Раздумывать долго не стал, обхватил боярышню и потянул в гридню. Дверь захлопнул так сильно, что огонек свечки малой вздрогнул, закачался, будто от ветра.

– Рябинка, все уж, все. Теперь токмо ждать, беречь Лавра… – а сам целовал теплые шелковистые волосы, гладкий лоб Елены.

Она вздохнула раз, другой и зарыдала. Да так жалостно, так тоскливо, что Власий и вовсе разум обронил. Потянулся к ее губам и целовать принялся, будто в последний раз. И горько было, и солоно, и сладко.

– Рябинка, любая, что сделать-то? Только слово скажи, я наизнанку вывернусь, – и снова целовал теплые нежные губы.

Прижал боярышню к стене, все боялся из рук выпустить, утратить дорогое, горячее и любимое. А Елена и не рвалась, токмо руками обнимала за шею, к себе тянула. С того Власий вовсе разуметь перестал, дернул ворот ее летника, приник жадно к белой шее губами, почуял запах дурманящий. А боле всего то, что податливой стала девушка, нежной до изумления. Гнулась в его руках, как веточка рябиновая: тонкая, душистая, теплая.

– Елена, – едва шептал. – Сей миг ответь, пойдешь за меня?

– Пойду, Влас. Пойду, куда скажешь. Все тебе отдам, токмо дозволь Лавра выходить. Тебя мне бог послал… – дышала тяжело, обнимала нежно. – Молилась о тебе всякий день. Ведь себя не пожалел, бился за дом мой, за людей моих. Такой долг и за всю жизнь вернуть не смогу. Нужна я тебе? Забирай. Вот я, и слово мое боярское.

Власию бы обрадоваться, а не смог. Услыхал и речи ее, и обещанье, но остыл вмиг. Выпустил из рук желанное, отошел на шаг:

– Вон как… – кулаки сжал, брови свел к переносью. – За спаси тя, значит? Так я долга с тебя не просил. Иного ждал, Елена. Ужель с нелюбым жить станешь? И токмо с того, что землю вернул и боярский стол Лавру? За Савку-лекаря собой расплатишься?

Увидал, как глаза синие блеснули, как распахнулись широко.

– Влас, ты почто говоришь такое? – руку тонкую поднесла к вороту летника, стянула края, словно застыдилась.

– То не я говорю, а ты, Елена. Не мало ли себя ценишь? – слова ронял обидные, а все через злость свою отчаянную.

Понял уж, что не от любви себя отдала, а с того и вызверился. Разумел боярич, что не полюбила, тем и ранила больно сердце горячее. Да и она задумалась, а ужо потом руку к нему протянула, заговорила:

– Ты не того ли хотел, Власушка? Вот миг назад просил твоей стать, так что ж теперь? Иль раздумал?

– Раздумал? – голосом построжел, озлобился пуще прежнего. – Я бы раздумал, Елена, коли б мог. Привабила, привязала к себе накрепко. Без тебя жизни не мыслю, но и рядом тяжко. Люб тебе? Отвечай сей миг!

Елена и вовсе изумилась:

– Власий, лучше тебя никого не знаю, – вроде и говорила отрадно, а все не то.

Боярич промолчал, токмо плечами поник, словно принял на себя ношу тяжкую. Прошелся по гридне, как слепец, провел крепко пятерней по лицу, будто морок пытался смахнуть.

– Возьму за себя. Отпустить не смогу. Сил не найду, – говорил тихо. – Время дам сколь попросишь. Лавра подымай, а я ужо Нестора достану, сковырну ту болячку со свету. Разумею, что к Крещению поспеем. Заберу тебя, Елена. Ты раздумай, раздумай крепенько. Век со мной придется вековать. Себя-то пересилишь?

– Не пойму я, – высверкнула глазищами. – Ты об чем? Согласилась ведь, слово дала. Твоей буду, когда Лавруша встанет и в Зотовку уедет.

– Не поймешь? – Власий нахмурился. – Я сам тебя не разумею. Ежели б не чуял, что под руками моими таешь, так подумал бы, что ледяная ты, Елена.

Она ресницами захлопала, зарумянилась, но и осердилась:

– То ярая, то ледяная! Ты уж реши какая!

– С тобой решишь, пожалуй! То целуешь, то душу мне рвешь! – и сам ярился, но уж без злости, а все потому, что сердитая Еленка была чудо как хороша.

– Власий, тебя послушать, так и навовсе разум можно обронить! Ты толком скажи, чего ждешь от меня?! – ругалась, кулаки сжимала.

– А сама не разумеешь, окаянная?!

– Я окаянная?! А ты-то?! То утешаешь, то кричишь дурнушей!

– Елена, допросишься! – шагнул к ней, навис грозно.

– Пугать?! – выпрямилась, токмо что руки в бока не уперла. – Вот так женишок! Еще под венец не свел, а уж грозится! А и прав ты, зловредный! Я еще разду…

Договорить-то не дал, ухватил крепко боярышню и поцеловал в губы. Да так сладко, что сам забыл об чем миг назад ругались, об чем спорили и зачем. А уж когда Елена обмякла в его руках, понял – и ей отрадно. Едва себя удержал, чтобы не подхватить девку упрямую, не снести на лавку, да и не сделать своей сей миг.

Оторвался от губ сладких, продышался, прижал широкой ладонью теплую ее головушку к своей груди:

– Вот я недоумок, – улыбался, как дурной. – Надо было раньше целовать, да покрепче. Глядишь, меньше слов скверных услыхал бы от тебя.

– Медведина, – сказала-то нежно, будто приласкала.

– О, как. Бойся, Рябинка. Всякий раз, как удумаешь обзываться, жди поцелуев. Или иного чего, послаще.

– Пусти, – а голосок-то стыдливый. – Пусти, сказала.

– Ну, нет. Инако проси, – обнял личико дорогое ладонями, к себе приподнял. – Обсказать как или сама додумаешься?

– Зловредный… – прошептала скверное, но поцеловала: легонько, будто перышком по губам мазнула. – Пусти нето. Увидят, так застыдят.

Пришлось отпустить. А как инако? Ведь дочь боярская, не холопка какая. Нахмурился, но руки от Елены убрал, отступил на шаг.

– Стало быть, Лавра одного отпустишь? Не думал, что отступишься, – взглядом по гридне рыскал, а все токмо для того, чтобы не смотреть на боярышню, не видеть глаз ее синих, губ румяных.

– Не хотела отпускать, Влас, да видно судьба такая, – вздохнула тоскливо.

– Судьба? Уж не я ли? – кулаки сжал, ответа дожидался неб без интереса.

– А все сразу, – оправила летник, стянула ворот глухой, прошлась пальцами белыми по косам смоляным и заправила завиток за ушко. – Ты как уехал, я всё слова твои вспоминала, мол, вырастет Лавруша, так и не нужна ему стану. Все злилась на тебя, не верила…А ты правый вышел. Братец любит меня, но и тетку Светлану, и дядьку Петра. К Оленьке льнет. Однова я его к себе маню, а он ручкой на меня машет, мол, и без тебя не худо. А сам к Светлане приник, басни ее слушает. Я к нему, а он хмурится. Видать, докучаю. Старец Алексий вон тоже говорит, не висни тяжелым камнем на шее Лаврушиной, не души любовью своей. Власий, никому я не нужна, токмо лишь тебе. И то, боюсь, не надолго, – отвернулась, слезы прятала.

И что ответить на такое-то? Радоваться боярич не смог, разумел, что не по душе к нему кинулась, а от тоски прильнула. Сердце вздрогнуло, осерчало на нелюбовь, но Власий скрепился, слова скверного не уронил. Сам завздыхал. А потом головой тряхнул, будто мысли от себя гнал.

– Ништо, Рябинка. За мной жить станешь. Авось стерпимся, – боле ничего не сказал, шагнул к двери и отворил, а на пороге обернулся. – Красивая ты, Елена. Сил нет смотреть на тебя. Худо, что ты так на меня не смотришь. Все тебе прощу, все приму, токмо не ласку твою, которую дарить станешь за ради Христа. Мне подачек-то не надобно.

А она возьми да погляди на него. Да так чудно, так непонятно: глаза синие блеснули ярко, темнее стали, словно небо перед дождем. Но и потупилась скоро, тем и удивила Власия. Не та она девка, чтобы глаза-то прятать. Думал, думал и ничего не раздумал. Одно токмо и разумел – взглядом этим опалила не хуже, чем поцелуем огневым.

Потоптался еще с миг и выскочил в сени от греха подальше.

В ратную избу шел, спотыкался, будто пива хмельного напился. И радостно, и горько, и все сразу. А как ступил на порог, так и обратно потянуло к боярышне окаянной. Скрепился, себя ронять не стал. В ложнице тесной перекрестился на иконку и рухнул на лавку, как был. Спал бы мертвецким сном, но Проха с Ерохой влезли: сопели, переругивались.

– Павка козлячий! И ведь харя такая гордая, ажник плюнуть в нее охота! – Проха сапог с ноги стянул, в стенку кинул.

– А чего ж не плюнул, друже? Никак спужался? – Ероха муторным голосом отвечал рыжему.

– Болтун! Никого я не спужался, разумел кой-чего…

– И чего ты там разуметь-то смог, голова твоя деревянная?

– Того! Ни ты, Ероха, ни я Ольге не надобны. Все ему, кочету расписному, Павлушке-супостату! Вот ложись и утирайся, не солоно хлебавши. А я так и быть, рядом посижу, посмотрю на позорище, – Проха отругивался, но как-то не отрадно, не весело.

– Будто ты хлебнул, – Ероха тоже не веселился. – Ладно, кончай лясы точить. Отлуп, так отлуп. Чай не впервой.

Власий услыхал, да и не смолчал:

– Что, упустили красавицу? Небось, зубоскалили дюже, дурилки? – говорил-то не с того, чтоб позлить, а чтоб свою маяту выплеснуть.

– Кто б говорил, – проворчал Проха. – Тебе что ль перепало?

– Перепало, Проша, перепало. После поста свадьба. Елена женой мне станет. Уяснил? – Власий не гордился, говорил муторно, едва ли не тоскливее, чем дружки его.

– Да ну! Брешешь! – Ероха подкинулся. – Ну, ты и хват. Как уговорил-то, друже?

– Все тебе расскажи, – ворчал боярич, переворачивался на другой бок. – Сам разумей, как девок привабливать.

– Тьфу! – Прошка вызверился. – Так-то завсегда. Одним все, а тебе….нос гулькин.

Ероха помолчал малое время, а потом засмеялся тихо. Вслед за ним Проха загоготал. Власий и сам хмыкнул, а уж потом и залился вместе с дружками. Хохотали-то долгонько, будто дурь из головы выгоняли, душу легчили. Много позже уснули и уж рассветом были в седлах.