Глава 24

– Ленушка, попей хоть. Что ж ты изводишь себя, голубка? – Заплаканная Оля стояла опричь боярышни, кружку держала в тряской руке.

Елена уж боле часа стояла недвижно, прислонясь лбом к двери Лавровой ложницы. Уходить отказывалась, молчала и только качала головой на все увещевания тетки Светланы и Оленьки.

– Елена, родимая, ты ж сама занедужишь. Разве можно так изводиться, голубушка ты моя, – плакала Светлана, сидя на сундуке в сенях.

Оля и отошла, уж разумея, что Елена не примет ни воды, ни хлеба. Присела рядом с теткой, стала слушать. А в ложнице-то чудное творилось: Савелий ворчал басовито, а потом и шлепал чем-то. А когда сквернословить принялся, Оля и навовсе перекрестилась. Уж дюже затейливо говорил ратный, дюже громко и злобно.

Сидели долгонько. Дядька Петр не однова приходил, молча кивал, разумея, что нет вестей: ни дурных, ни отрадных. Да и уходил, согнувшись, как старик древний. Терентий Зотов топтался много время, потом тоже ушел. Один лишь боярич Сомов стоял, прислонясь к стене, и смотрел неотрывно на Елену. Оля поначалу дичилась его, а уж после поняла – не видит он никого, токмо одну лишь боярышню.

Стемнело. Свечка кривенькая огоньком шевелила, кидала тени страшные на стены сеней, Оля молилась тихонечко, Еленка стояла застывши, а тетка Светлана не сдюжила:

– Елена, сил моих нет на тебя глядеть, – вскочила, ухватила кружку и к боярышне шагнула. – Пей! Инако совсем истаешь! Одни глаза остались, иное все исхудало, пропало!

Елена наново промолчала, будто не услыхала. Оля уж собралась пойти, уговорить посестру, а Власий опередил. Взял воду с медом из рук тетки и шагнул к Еленке. Ни слова не говоря, повернул крепкой рукой ее к себе и сунул кружку под нос.

Оленька дышать перестала, ждала от посестры слов ругательных, а их и не было: смотрела на боярича потухшим взором. А тот только бровь изогнул и все.

– Спаси тя, – прошептала Елена, приняла питье из рук Власия и выпила все до последней капельки.

– Светлана Ивановна, ступай, передохни. И ты, Оля, тоже иди. Тут буду. Ежели весть какая, так я шумну. Толку мало от вашего сидения. Лавру иная подмога нужна. Молитесь, коли невмоготу, – Власий сказал тихо, но до того грозно, что тетка послушалась вмиг и пошла тихонько в гридню.

Оленька застыла, не разумея, как что делать: посестру оставить неможно, от Лавруши отойти – тоже нельзя. А и боярича ослушаться не смогла. Прихватила пустую кружку из рук Елены и потянулась за теткой, но остановилась, схоронилась за уголочком близ двери, что вела в холодную клетушку. Из схрона своего немудреного увидала, как Власий к Елене шагнул, обнял за плечи и к сундуку повел.

– Присядь, Рябинка. В ногах правды нет. Гляди, коленки подломятся, так на руках держать стану. Слышишь ли, упрямая?

Оля едва не ойкнула! Сколь нежности-то в его голосе, сколь тепла. Удивилась, но и призадумалась. А Власий тем временем усадил посестру и сам рядом сел. Руку крепкую накинул на плечи ее поникшие, к себе прижал. Олюшка ждала, что Елена осерчает, а она лишь голову на его плечо склонила бессильно, да ладошку положила на грудь боярича.

– Рябинка, глаза закрой и спи. Я стану стеречь. Права тетка Светлана, одни глаза на тебе и остались, – Власий гладил посестру по волосам, целовал макушку смоляную.

Оленька наново удивилась, но себя сдержала, смолчала.

– Не могу, Влас. Боюсь, усну, а Лавруша без меня и… Помнишь, когда в лесу под дождем сидели у Любимовки? Я ведь тогда тоже уснула, а проснулась, так беда и явилась. Ты едва жизни не лишился. И все через меня, Влас. И нынче все моя вина, – Еленкин голос шептал, словно листья осенние на ветру. – Мой грех, Влас, мой и ничей боле.

– С чего бы, Рябинка? Ты об чем, не пойму я…

– Господь не простил мне убиенного. Того, что в Шалковском лесу. Наказывает. – Оленька увидала, как посестра сжалась, будто окамелена.

– Окстись. То не твой грех, а мой. Не ты бы его, так он меня, – ухватил за подбородок, на себя смотреть заставил. – Ты чего об нем вспомнила-то, Елена? Что, донимает? Во снах приходит?

Оленька и вовсе дышать перестала, мало разумела, об чем разговор промеж бояричей. Увидала, как Еленка кивнула и на Власа посмотрела. Такого-то взгляда Оля и не помнила за посестрой: ни в горе, ни в радости не была она бессильной.

– Елена, любая, услышь, то не твой грех, а мой. Мне и ответ держать. – Сказал-то увещевательно и до того сердечно, что Оля, все ж, ойкнула тихонько. – Ты спи рядом со мной завсегда я и отгоню все беды твои. Моей будь.

– Влас…ты… – Еленкин голосок наново удивил Олюшку.

– Я, Рябинка. И вчерась я был, и ныне. Да и завтрева тоже я буду, – склонился к боярышне, поцеловал чело гладкое. – Веришь?

Оленька зарумянилась, сама не разумея с чего, да и пошла тихонечко. Тихой мышкой проскочила к дверям, поставила кружку пустую на лавку, ухватила зипунок Агашин и вышла на морозец. Там уж провздыхалась, а потом и разумела кое-чего. И обиделась, и возрадовалась. Ведь ни слова посестра не уронила о Власии, не доверилась посестре. Но радовало Олюшку разумение, что Елена надолго в девках не останется, да не по отцовскому указу замуж пойдет, а по сердцу. Углядела в боярышне и нежность непривычную, и покорность девичью, и взор трепетливый, каким дарила боярича.

– Ольга, ты ли? – Громкий голос заставил Олюшку вздрогнуть. – Мы тут с Прохой караулим. Ну, как там, что?

– Все так же, Ерофей, – сошла с крылечка. – Савелий ваш заперся и ругается. А боле ничего.

– С него станется, – выступил вперед рыжий Прохор. – Ты никак плакала? Не надо, Олюшка. Савка дело свое знает. Даром, что злой, как пёс. Хочешь, поведу тебя гулять? Глянь, вечер-то какой нарядный. Так и время пройдет. Все легшее ждать-то.

– А чего ты-то, Прох? – Ероха обозлился. – Может, она со мной пойдет? Ты тут с какого боку?

– Ни с кем она не пойдет. – Из-за угла хоромцев показался Павел. – Вам караулить наказали, вот и делайте свое дело, а невесте моей не докучайте.

Олюшка испугалась молчания, что повисло тяжелым камушком средь заснеженного двора, и пошла тихонько к Павлу. Встала за его спиной и поглядывала опасливо на ближников боярича Сомова. Почуяла, как Павлушка сжался, увидала, что руку положил на рукоять меча. Сама ухватила парня за рукав и потянула за собой.

– Пойдем нето, Павлуша. Мне вертаться надо вскоре. Еленушка одна там, Лавруша в хвори. На малый миг токмо и отпустили, – залепетала напугано.

Он не двинулся, смотрел грозно на ближников, а те отвечали суровыми взглядами. Так-то молча пободались, а потом уж Оля поняла – унялись. Вон Проха ощерился улыбкой нерадостной, Ероха сплюнул себе под ноги, а сам Павел лихо заломил шапку на макушку.

– Идем нето, Олюшка. Хучь до озера и обратно. Ненадолго, но вместе же, – взял за руку и повел.

По первой шли молча, а уж потом, когда показалась кромка озерца, Олюшка спросить насмелилась:

– Павлуша, ты зачем так-то сказал? Зачем невестой назвал? – прошептала будто.

Павел обернулся к ней, обнял и целовать принялся. Все отпустить не мог, да и Оленька не рвалась. Не родилась еще та девка, чтоб от такой радости бежать. Чай и ноги-то сами не понесут, так и встанут возле любого.

– Оля, сама знаешь, люблю я тебя. Давно уж… Так ты ответь, пойдешь за меня? На Крещение и свадьбу справим. Я тебя в дом свой свезу. Мать у меня добрая, любить станет, как дочь родную. Токмо вот с Нестором разделаемся и ужо…Оля, Олюшка, ты слышишь ли?

Оленька слышала, да так слышала, что в ушах звенело. Сердечко от счастья едва из груди не выскочило, не упорхнуло легкой пташкой к небесам.

– Павлуша, родной мой, за тобой пойду, куда скажешь. Ты токмо обожди, обожди, любый. Лаврушу бы на ноги поставить, Еленушку пристроить. Не могу я их так бросить. Ведь мои они, родненькие, – обнимала парня, шептала в теплую шею нежно.

– Век ждать стану, Оля… – и снова целовал жарко, и снова шептал слова горячие.

Опомнились, когда колоколец на часовенке скита звякнул.

– Павлуша, иди мне пора, – заметалась Олюшка, заполошилась.

– Сведу, Оленька, – тяжко вздохнул Павел, обнял и повел по узкой тропке меж высоких сугробов.

Уж на крылечке поцеловал крепенько и отпустил. Олюшка в сени взошла тихонько, зипунок скинула, плат на плечи спустила и поглядела на тот сундук, где сидели Власий с Еленой. Заулыбалась, хоть и не ко времени: болезный в доме, да не абы кто, а Лавруша родимый. Елена спала покойно на плече боярича, а тот в стену смотрел, улыбался счастливо, будто в руках держал самое что ни на есть дорогое.

Олюшка уж хотела в гридню к тетке пойти, но тут услыхала из Лаврушиной ложницы надсадный кашель боярича маленького, а вслед за тем перхание и громкий голос Савелия:

– Давно бы так! Что? Очухался, болезный? То-то же! У Савки не забалуешь! Давай, перхай еще. Болячку-то из себя толкай, выплевывай, – и снова шлепки чудные. – Вот так, боярич, старайся. Хватайся за жизню, зубами вцепись. Ну? Все, что ль?

Кашель страшный, хриплый унялся, а затем послышался тихий плачь Лавруши. С того Еленка подкинулась, глаза распахнула и бросилась к двери. Уж не спрашивая, распахнула ее и шагнула туда, где на лавке лежал обессиленный братец, а рядом с ним сидел употевший Савелий.

– Что? Что, как?! – Оля услыхала, как взвился голос посестры. – Лавруша!

Оленька бросилась вслед за Еленой, влетела пташкой в ложницу жаркую и увидала глаза Лаврушины: уставшие, но разумные.

– Ленушка… – пропищал тоненький голосок.

– Узнал…узнал… – Елена кинулась к лавке, пала на колени, прижалась лбом к плечу братову. – Родимый мой, хороший мой.