Глава 23

– Ероха, парку добавь. Ну, куда, куда тебя шатнуло-то, недоумок! – ярился Прохор.

Влас ухмылялся, глядел на дружков своих, что подначивали друг дружку почитай с того мига, как взошли в пар. Первый день так-то: спокойно, без сечи и опаски, что ворог наскачет. Банька справная, хозяева добрые, можно, поди, передохнуть, веки смежить, уснуть.

– Власька, ты ложись. Отхожу веничком, засияешь, – Проха сунулся к бояричу, а тот и согласился. Уж дюже хорошо парил рыжий – с оттяжкой, да споро.

– Слушай, Власий, а теперь-то как? Неська утек с семьей, куда идет никому неведомо. Так и будем шастать за ним на Зотовской земле? А ну как их метнет в сторону Череменца? – Ероха зачерпнул ковшом водицы свежей, в лицо себе плеснул.

– За ним три десятка пошли, чай не дуралеи. Сыщут. А мы тем временем обшарим лес, пройдем через Любимово, а потом уж и к Череменцу повернем. Неська что, пустое. Ты бойся Рыбьего глаза, вот тот ратится насмерть. Тьфу, Проха, давай полегче! Всю спину изодрал! – Власий дернулся, но не встал. Хорошо было в бане-то, да и давно уж не парился, почитай с месяц в доспехе спал, ел и на двор бегался.

– Слышь, а ну как к скиту полезут? – Ероха не унимался. – Там ить…ну сам знаешь…

– К скиту выйдут токмо по дурости или ежели мы сами припрем. Куда им там деваться-то? – говорить-то, говорил, а у самого кулаки сжимались: опасался и за Рябинку свою сварливую, и за брата ее, и за дядьку Петра. – Возле Лавра полтора десятка Терентия. Управятся. Но поглядеть надобно. Ты вот что, в Сомовку отправь кого посмышленее, пусть отцу передаст, что пройдем через Любимово и сразу к скиту. А в Шалках оставим дозор из воеводских.

– Прям так бежать? – Ероха руками развел. – Без порток? Так-то я не стыдливый, но, боюсь, девки по пути навалятся, зацелуют до смерти.

– Было б за что челомкать, – Проха кинул веник в лохань с водой, умылся и присел на полок. – Ты, Ерох, парень с выдумкой, токмо богатство твое не так, чтоб большое. Ты уж прикрывай пока бежать будешь, инако не зачеломкают, а засмеют.

– Чего?! – взвился Ерофей. – Кто б говорил! На себя глянь, гулькин нос и то длиннее!

И пошло-покатилось. Влас едва от смеха не издох, пока слушал у кого и что больше.

– Уймитесь, срамники, – Власий поднялся, ухватил крепкими руками лохань с водой и на себя вылил. – Пойду с Акимом словом перекинусь.

И пошел вон из пара. Жаль, не услыхал, как Ероха тихо молвил дружку своему рыжему:

– Прох, так-то, ежели на Влаську глянуть, нам с тобой обоим прикрываться надоть. И вот за что такое? Кому и богатство, и сословие боярское, а кому нос гулькин.

Дверь бани Власий отворил не без труда: разбухла от тепла. На морозец вышел, вздохнул глубоко, а уж потом и заулыбался.

– Еленка-Рябинка, свидимся уж вскоре. Ты уж поскучай обо мне, приветь ласково, – потом улыбку-то с лица смел. – С тебя станется… Наново ругаться примешься, сварливая.

– Влас! – Аким шагнул с крыльца Зотовских хором. – Ты когда своих к Любимово двинешь?

– Так вторым днем хотел. Людишки устали, продохнуть бы. Аким, в Любимове надолго не задержусь, хочу к скиту ехать. Неська с Рыбиной могут и туда сунуться. А там…

– Да понял я, понял, – Аким подошёл к брату и брови изогнул ехидно. – Что, по зазнобе своей тоскуешь? Ништо, езжай. Обскажи, каков ты орел. Как сёкся за дом ее, да за людей.

– Отлезь, – Влас пнул брата легонько кулаком в плечо. – Ты тут поглядывай. Чаю привезти Лавра вскоре. Тогда уж и тронешься к дому.

– Сберегу хоромы соседские, не боись, – Аким хлопнул брата по плечу широкой ладонью. – Езжай третьим днем. Завтрева посидим, пива хлебнем, а?

– Аким…я…

– Я, я… – засмеялся. – Ладноть, но будешь должон! До Сомовки доберешься, там и посидим.

Власий кивнул и пошел в дом. В ложнице упал на лавку и заснул в один миг, не услыхал, как Проха с Ерохой влезли и полегли вскоре, как и сам боярич.

Спал крепко, будто умер на недолгое время, а к рассвету подскочил на лавке, уселся, затревожился.

– Что за сон такой дурной… – зашарил рукой по полу, сапоги нашел и натянул.

Потом встал и принялся надевать на себя поддоспешник теплый, вслед за ним бездумно нахлабучил шапку, а уж потом остановился.

– Проха, Ероха! Вставайте. Ехать надо.

– Власий, ты никак занемог, – осипший голос Прохи прошелестел по полутемной ложнице. – Все неймется тебе. Куда теперь-то?

– В скит. Немедля.

– Что? Ты что заполошился, а?

Власий промолчал, не стал говорить, а все с того, что и сам не знал, почудилось ему иль нет. Одно разумел крепко – Еленке худо, инако не звала бы его, не кричала раненой птахой, и не снился бы ему бледный лик Рябинки с окаянными синими глазами.

Без малого через час десяток ратных уж был верхами, дожидались Савку Дикого.

– Власий, этот упырь едва задницей шевелит. Ворчит, как бабка моя, царствие ей небесное! То сапоги ему не те, то морозно, то хари ему наши не по вкусу! – Проха злился, высказывал бояричу. – Ить какой паскудыш, а?!

– Некогда мне его дожидаться! Пусть тут сидит, ирод, коли с лавки слезть не может!

– Да ты толком обскажи, с чего такой переполох-то?

– Не знаю, Прох. Не знаю! Беда, не инако, – Власий тревожился, а Чубарый под ним то чуял и притоптывал, ушами прядал, ярился. – Да где леший этот?! Не явится сей миг, без него уйдем!

– Ты совсем ополоумел, Влас? Куда без Савки-то? А ну как посекут? Я тебе пуп не залатаю! Окромя его некому!

В тот миг показался Савелий верхом на смирной кобыле: мужик крепкий, ратник дюжий, но едва ли не самого скверного нрава из всех, кого Власий помнил.

– Поспешай! – прокричал боярич и вывел Чубарого за ворота.

Так и гнал людей почитай без продыху. На четвертый день с рассветом были у скита. Домок Еленкин показался в снежной хмари, увиделся Власию черным пятном, с того боярич и вовсе покрылся холодным потом. Беду почуял.

К крыльцу подлетел первым, увидал, как дверь распахнулась и на пороге показалась Елена. Влас и навовсе разум обронил! Соскочил с Чубки, бросился к бледной своей Рябинке.

– Елена, что?!

Она покачнулась, будто тростинка тронутая ветром, и пошла к нему.

– Влас…Влас… – уронила голову ему на грудь, крепко ухватилась за ворот шубы. – Лавруша…Лавруша отходит…

Власий обнял боярышню, прижал к себе, а потом обхватил за плечи и повел в дом. Услыхал только, как за спиной по сеням забухали тяжелые сапоги ближников.

– Ероха, сей миг Савку сюда! Проха, людей в ратную избу, – говорил, а Елены из руки не выпускал. Она и не рвалась, будто замерла, заледенела, обернулась камнем.

Ближников словно ветром сдуло, а уж потом скрипнула дверца гридни, показались дядька Петр и Терентий Зотов.

– Власка, да как ты…как тут-то? Не инако бог послал. Беда у нас. Боярич отходит. Уж сколь дён мается, а вот нынче совсем плох сделался, – Пётр ссутулился, будто старше стал.

Откуда-то сбоку показалась заплаканная Светлана, а за ней Ольга. Обе молчали, глаза опускали, вытирали мокрые от слез щеки рукавами.

– Ништо. Сейчас Савка придет, поглядит, – гладил Елену по теплым волосам. – Да что вы тут, совсем обезумели? Тетка Светлана, вели воды греть. Ольга, спроворь светец. Терентий, Пётр пойдите, Савку поторопите. Лешак этот без пинка и в мир иной не уйдет!

И зашевелились все, словно ветром свежим их овеяло. Захлопали двери, затопотали ноги по скрипучему полу.

– Елена, голубка моя, ну что ты, – утешал, прижимал к себе притихшую боярышню. – Тут я, тут. С тобой.

Все гладил по голове, по плечам, разумея, что не слышит его любая, не понимает слов. С того ухватил обеими руками милое личико ее, поднял к себе и заглянул в глаза дорогие. А в них ни слезинки, одно лишь только горе неизбывное, муть темная, беспросветная. И ведь до того смотрела тоскливо, хоть самому вой.

Сей миг вспомнил жену ратника, посеченного в бою. Та тоже не рыдала, когда весть получила о смерти мужа. Так и ходила, будто мертвая, пока стряпуха Ефимия не отхлестала по щекам вдовую. Та вздохнула раз-два, да и зарыдала, будто прорвался мешок с горюшком. А стряпуха все приговаривала:

– Эх ты, сердешная, как убивалась-то. Вон как горе-то глубоко взяло, аж слёз не дало. Ты поплачь, поплачь, горемычная. Легшее станет.

Стоял Власий, держал в руках Еленку, да не знал, то ли жалеть-целовать, то ли по щекам хлестать. Одно разумел – оставить ее такой никак неможно.

– Очнись! Очнись немедля! – встряхнул девушку крепенько. – Ты ли, Елена?! Каменеть не моги! А ну, голову подними сей миг! Ты брату нужна, так иди и помогай! Что руки-то повесила, что смотришь щенём писклявым?! – и еще раз встряхнул, да так сильно, что Еленкина голова дернулась, да упало на пол боярское очелье.

Она моргнула раз-другой, сжала кулаки и что есть силы ударила ими по груди Власовой.

– Орать?! – вмиг в себя пришла, высверкнула очами синими. – Медведина косматая! Ты где был?!

Власий только и успел, что рот открыть, а вот слова молвить не смог: в сенях показались Савка Дикой с Ерохой и оба дядьки. Еленка отпихнула рукой боярича и шагнула к огромадному ратнику.

– Ты Савка? – прошипела едва не змеей, взором таким одарила, что Савелий глаза выпучил и рот открыл. – Что встал? К бояричу ступай.

И вроде молвила тихо, а будто оглохли все: голос страшный, глаза блескучие, коса, словно хвост змеиный по груди вьется.

Савка, даром что нраву скверного, слова не сказал, да и пошагал покорно туда, куда указала Еленка. Все глаза пучил, да будто обезмолвел совсем. Дверь ложницы затворилась накрепко за ратным и боярской дочкой, а в сенях остались стоять и чесать макушки четыре дюжих мужика.

– Сильна… – прошептал Ероха, сдвигая шапку меховую со лба. – Власий, ты видал когда, чтоб Савка шел, куда послали, как теля слюнявый? Ить ни слова поперек… Аспид она. Аспид с косищей!

Власий, не глядя, выдал обидный подзатыльник ближнику, а оба поживших дядьки кивнули, мол, верно, боярышню оговаривать не моги.

Через миг показалась чернавка Агаша с горячим горшком в тряпице, следом за ней поспешали тетка Светлана и Ольга. Все взошли в ложницу, но и вышли скоро.

– Вон все! – кричал Савка. – Пошли отсель, кому сказано? Инако выпну! – а уж потом почтительно Елене. – И ты ступай, боярышня. Нечего тебе тут. Сделаю, сам все сделаю. Иди, Христа ради.

Елена на пороге замешкалась, видать, уходить не желала от братца болезного.

– Иди, не тревожься. Вели сала шмат принесть и золы миску, – Савка вроде уговаривал, с того Елена кивнула, вышла в сени и дверь за собой прикрыла.

Бровь изогнула, глядя на Агашу, а та мигом развернулась и убежала, видно поняла, что надобно хозяйке.

– Власий Захарович, прости, не приветила как должно, – Елена положила урядный поклон. – Умойся с дороги. Девчонка сведёт. Варя, где ты есть?!

Агашина дочка вскочила в сени, пошла сторожко в бояричу, ждать стала, когда тот за ней пошагает. А Власий и перечить не стал, повернулся и пошел. Уж у гридни малой нагнала его Рябинка. Слов говорить не стала, ухватила холодными пальцами его руку, прижала к губам.

– Спаси тя, Власушка, – и бросилась назад.

– Еленка, постой! – протянул к ней руку, словно удержать хотел, да и замер.

Таким-то взглядом еще не дарила сварливая. И надежда в нем, и свет неземной, и огонь невозможный. С того Влас забыл дышать, залюбовался на окаянную. А она поклонилась в пол, да и ушла. Власий шапку с головы смахнул, дернул ворот поддоспешника, продышался.

– Не аспид она, а наказание божье, – проговорил, сам не зная кому. – Нагрешил я, видать, немало, вот и одарил господь, не поскупился.

Огляделся, почуял, что домок уж не такой тоскливый, с того и сам улыбнулся.

– Варюха, рубаху дай чистую, – шагнул в ложницу, где уж дожидалась девчонка.