Глава 30

Влас взвыл, прижал к себе девушку, все звал ее, все шептал:

– Рябинка, что ж ты…Куда… – щекой чуял макушку ее теплую, разуметь не мог, что в руках держит любовь свою мертвую. – Елена, зачем…

Не отвечала, рук не поднимала, чтобы обнять, приветить. Влас все смотрел на шапочку ее, на ту, которую обронила, пока бежала по красному снегу к нему. Увидел, как в тумане Савку: мужик ощерился, словно пес, сжал пудовые кулачищи, ринулся к Власу. Ногой наступил на шапку, втоптал в снег.

Власий не вынес. Яростью накрыло неистовой! Обхватил поперек тулова Рябинку свою, двинулся к Савелию, не замечая, стрелы в ее спине и того, что сапожки боярышни по снегу волочатся.

– Убью-у-у-у-у! – взревел. – Тварь! Что топчешь!!

Рычал медведем жутким, наступал на Савку неотвратимо. Тот отошел подалее, не снес злости, что плескалась во Власовых безумных глазах.

– Убью-у-у-у, – просипел люто, страшно.

Подбежал Ероха, за плечо ухватил, а Власий не глядя, врезал кулаком. Тот в снег свалился, и шевелиться перестал. Ратные обступили, гомонили. Кто-то кричал, увещевал, просил боярышню отдать.

– Кто подойдет, убью, – сказал тихо так, безумно.

Отступили, дали пройти. Влас шагнул раз, другой, да и застыл. Куда идти, зачем? Кончилось все. Не осталось ни света, ни радости, да и жизни не осталось.

Так и стоял, прижимал к себе невесту бездыханную, водил рукой по ее волосам – теплым еще, шелковистым – и боле ничего. Не услыхал, как Проха выругался зло, стянул с себя шелом и закинул подале. Не знал, что за его спиной поднялся Ероха, утер кровищу с носа, да пнул с досады мертвяка ляшского. Не увидел, как Савка тяжко осел в кровяной снег, закрыл пятерней лицо, завыл тихо, по-бабьи.

Власий бездумно оглядел воронье, что уж вилось над сечей утихшей, слышал грай жадный. Миг спустя проговорил:

– Кто?

Ратные, из тех, что посмелее, подошли.

– В ельнике хоронился. Пётр достал его стрелой да не убил. Пошли с Терентием за ним. Взяли с собой пятерых, – Глеб Ржанов с шеломом в руке стоял опричь, опустив голову.

– Живым, – более ничего не сказал боярич, осел на снег, но невесты из рук не выпустил. Услыхал только, что принялись ратные коней ловить, чтоб загнать ворога, как зверя дикого.

Не ведал, сколько сидел, качался взад-вперед, нянчил в руках Рябинку свою, будто убаюкивал.

– Власка, слышь, отдай Елену, – Ероха подошел тихо, говорил ласково. – Так-то сидеть сколь еще?

– Уйди.

– Влас, так ить…мертвая, – Проха прогнусавил жалостно.

– Еще хоть слово кинешь, удушу.

Обнял крепче девушку да вскинулся! Почудилось, что вздохнула?! Мигом образумился, подлез большой ладонью под косу смоляную, поднял к себе личико дорогое.

– Рябинка…Рябинка, ответь, – глядел на лик бледный, на глаза закрытые, на ресницы длинные. – Что ж молчишь?!

– Влас! Христом богом, перестань! – Ероха не вынес. – Ты как дурной! С мертвой говоришь!

Власий не двинулся, встряхнул легкую Еленку, а она дернулась в его руках, застонала жалобно:

– Больно….

– Свят, свят! – Ероха отскочил, словно укушенный. – Савка! Савка!

Савелий взвился, бросился к Власу, дернул из рук боярышню.

– Пошёл! – Влас не отдал, поднялся. – Руки куда тянешь, пёс?!

– Башка козья! Отдай, сказал! Стрелу вынимать! – Савка пёр кабаном.

– Моя! Сам!

– Мужики, чего лупитесь?! Держи его! Ополоумел! – заорал Дикой.

И навалились, повисли на широких Власовых плечах, руки вывернули, Еленку отобрали. Влас рычал медведем, криком заходился, слова скверные выплевывал. Бился в руках дюжих мужиков, стряхивал с себя, будто те дети малые.

– Проха! Воды неси! Быстрей, задница твоя млявая! – Ероха ухватил Власия за горло, голову его запрокинул.

Прохор не оплошал, кинулся к домку дверь распахнул, да и выскочил мигом: в руке бадья с водой. Бежал, как полоумный, а уж потом опрокинул на боярича воды ледяной.

Тот провздыхался, головой потряс:

– Пусти. Пусти, сказал. Всё.

Ероха руки-то разжал. За ним мужики отступили, но смотрели на Власия сторожко. А тот встряхнулся и побежал к домку, куда Савка унес Елену. В сенях угодил ногой в короб малый, да так и пошагал к ложнице, где уж слышался басовитый говор Савки:

– Тихо, тихо… – шебуршание, – лежи. Голову опусти, боярышня, не поднимай. В-о-о-о-т, разумница. Ты покричи, покричи, коли больно.

Влас услыхал тихий стон, с того и быстрее побежал. Ткнулся в дверь, а она не поддалась!

– Савка, чёрт малахольный! Отопри! – плечом бился, едва не снес.

– Пошёл отсель, бесноватый! Не до тебя!

– Доберусь, своими руками придушу! – закричал так, что сам едва не оглох.\

За спиной услыхал шаги: сапоги грохотали по сеням, да дробно так, споро.

– Влас, уймись! – Ероха руку на плечо накинул. – Не помощник ты ему сейчас!

– И то верно! – Проха сунулся. – Ты харю пойди умой! Невеста не узнает! Лешак, как есть лешак!

Власий и слышал, и не слышал, все силился поймать хоть словечко Еленкино. Не стерпел:

– Елена! Ответь сей миг! – и дышать перестал, замер.

– Влас… – прошелестело из-за двери.

Боярича будто подменили, вмиг унялся, приник ухом к двери.

– Елена, здесь я, слышишь? Умрешь, убью! – пугал, да сам не ведал, чего говорил-то.

За спиной хмыкнул Проха, за ним хохотнул Ерофей. Сам Власий только кулак показал, даже не двинулся.

– Да уйди ты, ирод! – Савка орал. – Не до тебя сейчас!

Власий и внял. Обернулся к дружкам своим, вздохнул глубоко:

– Ох, ты ж… – голову руками обхватил. – Это не жизнь, это казнь лютая. Проха, морда бесючая, воды дай!

Прошка улыбнулся да и помчался, как шальной. Ероха обнял Власия, хлопнул по спине широкой ладонью, мол, не боись, все сладится.

Власий принял из рук Прошки ковш с водой, выпил жадно, а потом уселся на сундук в сенях, тот самый, на котором сидел с Еленкой, когда Лавр недужил:

– Ероха, давай там за людьми. Глянь, чего и как. Явятся Терентий с Петром, сей миг ко мне. Сколь людей за ними ушло?

– Пяток. Вдогон еще пяток, – Ерофей прислонился плечом к стене, глаза прикрыл устало. – Власий, воеводских бы упредить. Неспокойно мне. Рыбий глаз дюже хитрый. А ежели не всех людей вывел на сечу? Вдруг схоронил десяток-другой? Наши помчались лихо, а ну как напорятся?

– Поздно, Ерох, спохватился. Теперь уж токмо догонять. Глебу обскажи. Ты это…. – и замолк, глядел тоскливо на дверь, за которой маялась его Рябинка.

– Да понял, не дурак какой. Сиди уж, – обернулся к рыжему, – идем нето. Дел по горло. Власка, ежели что, мы опричь. Кликну новика твоего, чистого даст. Глянь, рубаха вся изгваздана, порты в грязи.

Ближники ушли, топая сапожищами, а Власий устало привалился к стене, глаза прикрыл. В сон не сваливался, слушал, что творится за дверью ложницы.

Малое время спустя услыхал тихие шаги, обернулся и увидел Агашу-чернавку: в одной руке узелок держала, в другой – руку дочки своей проворной, Варюши.

– Здрав будь, боярич, – поклонилась низко. – Ты уж не гони нас. Мы тут тихонько постоим, дождемся Елену Ефимовну, – слезу уронила.

– Долго ждать-то придется, – вздохнул тяжко. – Стрелой ее посекло. Ты вот что, пойди воды согрей. А ты, Варюха, квасу мне дай. Есть квас-то?

Агаша узелок свой бросила, заметалась, но опомнилась скоро. Отправила дочь в бабий кут, а сама уж спокойно пошла во двор, принялась суетиться.

Новик пришел, принес переодеться, сводил боярича умыться, подал рушник чистый. Вроде все шло своим порядком, но будто мглой подернулось, ожиданием тоскливым, тем, что выворачивает душу, больно сердце дергает.

Власий наново уселся стеречь у ложницы, кулаки сжал, положил на колени, голову опустил. Все не мог разуметь – злиться ему или рыдать, будто девчонка сопливая. Квас, что принесла Варюшка, выпил, а вкуса и не разобрал: что пил, что не пил.

Агаша стояла в уголочке, шептала тихонько молитву. Опричь нее толклась дочка: глаза испуганные. Так и текло времечко: ни шатко, ни валко. Однако и закончилось вскоре. Дверь ложницы скрипнула, на пороге показался Савка, с того Власий взвился и бросился к дюжему мужику:

– Что? – и голос осип.

– Что, что…ништо! Жива, не опасайся боле, – потом чернавке, – Агашка, воды неси боярышне. Умой, обиходь.

Влас шагнул было к двери, все хотел поскорее увидеть Рябинку свою, но Савка опустил тяжелую руку на его плечо, пройти не дал.

– Савелий, отойди, – надавил голосом боярич. – Ты кто такой, чтоб меня держать?

Агаша быстрой змейкой проскочила между ними, скрылась за дверью. Оба посмотрели ей вслед, помолчали.

– Накось, – Савка протянул стрелу.

Власий и уставился на нее, будто не разумел, что ему тут под нос сунули. Потом уж и понял: стрела плотно увязла в железном кругляше, насквозь прошло токмо само навершие наконечника, да и оно погнулось, скривилось. Взял в руку и уж тогда опознал оберег свой – Ладинец.

Взвилось в нем чудное, непонятное. Будто внутри него птица крыла распахнула, заметалась, забилась. Все силился понять, как принял на себя смерть оберег истуканский, как оказался на Елене? Мыслишки-то свернул, оставил одну – самую главную – Рябинка!

Зажал крепенько в кулаке стрелу, шагнул к ложнице, но снова почуял Савкину рука на плече:

– Погодь. Агаша шумнет, когда пойти-то можно. Девушка там, неужто не разумеешь? Рубаху-то скинула, – смотрел прямо глаз не отводил. – Урону мало, не опасайся. Ткнуло чуть, раскровянило, да и все. Спина-то тонкая, нежная, вот и не снесла боли боярышня наша, сомлела.

У Власия аж плечи свело от злобы:

– Тонкая? Нежная?! Ты понимаешь ли, о ком говоришь?! – голос взвился ревниво.

– Понимаю, – Савка насупился, кулаки сжал. – А ты разумеешь ли, какая девка тебе, дураку, досталась? Была б моя, на руках носил.

Боярич зубы сжал, вздохнул рвано:

– Ежели ты еще жив, Савелий, то токмо потому, что ее выходил. Помни о том. Вдругоряд не пощажу, – взглядом огрел таким, что Савка глаза опустил, засопел досадливо.

Дверца приоткрылась, вышла Агаша и указала бояричу, мол, ступай. Тот вмиг забыл о паскудном Диком и шагнул в ложницу.

Посмотрел на Елену, что сидела, привалясь спиной к свернутой шкуре. Волоса прибраны, плат богатый на плечах, лик белый, как и ножки, свешенные с лавки, прикрытые по самые ступни рубахой нательной. Вот на ноги и уставился боярич. Ничего в них не было чудного иль особого, вот разве что белизна гладкая: пальчики маленькие, пяточки розовые.

Взгляд-то едва отлепил, уставился на руки, сложенные на коленах, на пальцы тонкие в перстнях. А уж потом осмелился в глаза глянуть. Лучше б не смотрел! Синева такая прозрачная, такая горестная, что хоть самому вой! С того, видать, и стрелу обронил, и заругался:

– Запру! – кулаки сжал, пальцами хрустнул. – Запру, Елена! Слышишь?! Как в дом к себе привезу, так и посажу в терем. Засов найду самый тяжелый! Стеречь стану денно и нощно! Разумела?!

А она возьми и улыбнись. Да так светло, так счастливо, что Власову злость, как рукой сняло. Кинулся к ней, рухнул перед лавкой и ткнулся лицом ей в коленки:

– Елена, что ж творишь со мной? Думал, нет уж тебя, и сам будто пропал. Кто ж я такой, чтоб ты за меня душу свою отдавала, жизнью платила? В тебе мой свет, ни в ком боле. Ты об том помни, не оставляй меня. Пощади, Рябинка.

Она смолчала, только положила руку на его голову, принялась гладить волосы, да ласково так, что Власий аж глаза прикрыл.

– Ужель запрешь? А сулился, боярич, воли дать, сколь сможешь. Ай, от слова своего отопрешься? – голосок-то тихий, но в нем и счастье, и нежность, и смех потаенный.

– Тебе токмо дай воли, вмиг себя загубишь, – сказал с сердцем, ждал в ответ слов скверных, а дождался иного.

– И сапожки обещал красные. Позабыл? – упрекала, да будто опять ласкала голосом-то.

Власий и сам улыбнулся, голову поднял, взял в ладони ее ножки, согрел:

– Тебя позабыть неможно, Рябинка. Разве что самому издохнуть, или голову разбить.

– Ты что? Зачем слова-то такие? – ворохнулась к нему. – Ты живи!

Влас в глаза ей заглянул, увидал то, на что и надеяться не мог: свет, да жаркий такой, что смотреть больно.

– Когда стрелу заместо меня приняла, инако говорила.

– Чего говорила? Ничего я не говорила, – зарумянилась.

– Вот истинно, что у девок память короткая, не в пример косе, – не удержался, пригладил шелковистые теплые волосы. – Я те слова твои никогда не забуду. Полюбила, все ж. Спаси тя, Рябинка, избавила от маяты, счастьем подарила. Сердце согрела. Хочу, чтоб знала, в тебе как в ручье светлом купаюсь, все с тобой забываю. И кровищу, и сечи, и иное горе.

Потом глядел, как глаза синие закипают слезами, как вздрагивают губы манкие. Не удержался и сунулся целовать, но себя одернул, приложился к гладкому лбу, как к иконе святой. А уж потом почуял тонкие руки у себя на плечах. Обняла, сварливая, прижалась, но и охнула.

– Что? Что, Рябинка? Больно? – заполошился.

– Нет, Влас. Почудилось тебе, – положила голову на грудь бояричу.

Так и замерли надолго: Власий на коленках опричь лавки и Еленка на его груди. А уж много время спустя, Власий заговорил:

– Рябинка, ехать мне надо.

Она встрепенулась, брови свела к переносью:

– Куда? Ты что говоришь-то? Куда собрался?! Не пущу я! – вцепилась крепенько в ворот рубахи.

– Люди мои ушли в лес ляха догнать, – в глаза ей смотрел прямо. – Я там должон быть.

– Вон как? – рассердилась, сверкнула очами синими. – Едва жизни не лишился и опять в сечу? Не пущу!

Власий и замер, все раздумывал – рыдать ему или плясать от радости?

– Еленка, вот все у тебя не как у людей. То жизни для меня не жалеешь, то ругаешься, – все ж улыбнулся.

– Нехристь! – ругалась. – И дня не пробыл! Еще меня нелюдью обзываешь! – унялась, голову опустила, и молвила уж тихо, – хоть на час останься, Влас… Уедешь, так я плакать стану.

Обнял, к себе прижал осторожно, все боялся рану потревожить:

– Сам обрыдаюсь, Рябинка, верь мне. Ей-ей, не вру! Сяду на Чубку и ну по щекам слезы размазывать. За мной десятники, а с ними и ратные, и новики, – болтал дурное всякое, утешал, как умел.

– Балабол. Медведина зловредная, – засопела слезливо. – Так уж надо ехать-то? Без тебя не осилят?

Помолчал, но сказал правду:

– Я его сам достану, Рябинка. За все мне ответит. А ежели без меня его посекли, так голову его псам скормлю. Не спорь, толку с того не будет. Поняла ли?

Ждал от нее слов дурных, ругательства какого, а она ничего, кивнула только:

– Поняла, – отодвинулась от боярича. – Влас, родимый, сбереги себя. Инако руки на себя наложу, так и знай.

– Пылинки с себя сдувать стану, – испугался, знал, что не врет. – Вернусь. Как и уговорились, к Крещению.

– Я с тобой не уговаривалась, – насупилась, губы поджала. – Ты мне волю свою обсказал.

– Чего? – изумился так, что едва на пол не рухнул. – Ты ж сама согласилась! Со мной просилась, ай, не так?

– Кто ж так сватается, а? – отвернулась. – Ни подарка тебе, ни обряда.

Влас и навовсе обомлел. Так-то глянуть, права боярышня, а инако посмотреть – нашла время для об таком говорить. Прищурился, вспомнил кой-чего:

– Погоди. Еленка, тут сиди, сей миг вернусь, – и бросился, как угорелый во двор.

А уж там заметался, тем и изумил ближников. Ероха кричал что-то в спину, да кто б его еще слушал! Власий углядел Чубарого, подскочил к нему и в суму переметную сунулся. Порылся там, обругал не пойми кого, а потом достал гребешок блескучий, и назад! Бежал-то борзо, оскользнулся у крылечка, но удержался на одной ноге и нырнул в домок. Жаль не слыхал, как Ероха ухохотался:

– Проша, ежели я когда-нибудь так вот буду народ потешать, ты уж не сочти за труд, вдарь мне как следует.

А вот Проха не улыбался, зубы не скалил. Высказал тихо, убедительно:

– А ежели я так распотешу, ты порадуйся за меня, Ерох. Лучше быть счастливым дурнем, чем несчастным недоумком. Вот прям как ты.

– Чего я-то сразу, а? – набычился.

– А кто? Я что ль?