Глава 31

– Олюшка, глянь, там на повороте не конный, нет? – Еленка стояла у окошка почитай целый день, маялась: то плакать принималась, то надеждой себя утешала.

– Голубушка, нет там никого. Почудилось тебе, – посестра подошла, обняла за плечи, поцеловала в висок. – Ты не опасайся, вернется он. Дядька Пётр уж обсказал все, ай не поверила ему? Власий Захарович с воеводой остался, чай сама разумеешь, дело важное. Ты уж скрепись, обожди еще немного.

– Скрепись?! – боярышня рассердилась, пальцами хрустнула. – Обещал к Крещению быть! Нынче уж Сочельник, а его как не было, так и нет! Врун! Как есть врун! – приумолкла, вздохнула тяжело и заплакала. – Оля, а если с ним беда? Миленькая, как мыслишь, дозволит дядька Терентий мне коня своего взять? Я бы к Луге поехала, встретила его.

– Ты что? – Ольга изумилась, да сильно так. – Только третий день, как с лавки поднялась! Да и где это видано, чтобы дочь боярская одна по лесам раскатывала? Ты подожди, подожди, родимая. Ведь делом он занят, не баловством каким. Слыхала, как дядька Пётр говорил? Скоро боярич твой полусотню водить станет. А там, глядишь, и воеводство примет под свою руку. Ужель не рада за него? А за себя? Это же какой почёт.

Елена от окна шагнула, прошлась по гридне большой, остановилась в уголке под иконой. Все смотрела на лампаду, на огонек трепетливый. А видела иное…

Власий уехал уж с седмицу тому, оставил ее одну маяться. Тосковала, но не тяжко, а светло. Радовалась встрече скорой, а с ней и свадьбе желанной. Ведь сладилось все, сложилось, сплелось крепко, да осенило счастьем. С того Еленка вспоминала горячий Власов взгляд и подарок его сердечный: гребешок с блескучими каменьями.

Когда принес его, когда протянул, Елена глазам не поверила! Вспомнила наново Шалковский лес и то, как лежал Власий раненый под елкой. Ведь тогда и разыскала в его суме тот гребень, да еще и посмеялась над женишком, мол, дюже любит себя, ежели космы такой красотой чешет. А оно вон как вышло: то ей подарок был, невесте сосватанной. Подарить-то не успел вовремя. А теперь уж иное дело – дар невесте любимой, самим выбранной и ею принятый.

Елена того гребня из косы не вынимала. Берегла. Всякий раз трогала рукой, все боялась обронить, утратить подарок-то.

– Ленушка, ты б заняла себя чем. Гляди, вот пяльцы-то твои, ужель урока не закончишь? Был бы жениху подарочек, – манила Ольга. – Ты бы взяла, да вышила ему рубаху иль опояску. Он бы обрадовался, приветил тебя ласково. А не хочешь, так пойдем к Лавруше. Он у тетки Светланы сейчас баснь слушает. Ой, Светланушка так обсказывает красивенько. Я как услышу, так и замираю. И змеи у нее чудесные, и богатыри огромадные, и царевны заморские. А если и это не мило, так идем свечей сыщем, а? Нынче Сочельник. Погадаем в последний раз, Ленушка, пока девушки мы. Ведь скоро под венец…

Еленка слушала посестру, да разумела, что идти никуда не захочет, дел никаких не осилит, пока Власия не увидит.

– Оля, ты ступай. Чего тебе опричь меня маяться? Баснь послушай или хоть к Павлу сходи. Ведь рядом он, а ты все возле меня. Иди, иди, родимая. Не мучай себя, – поцеловала Ольгу, да и отвернулась.

– Одна не пойду, а с тобой запросто, – улыбнулась Оленька. – Вздевай шубку, да и идем гулять. До ратной избы меня сведи, до Павла. Хоть морозца вдохнешь, все веселее, чем одной в гридне сидеть.

– А и пойдем, Оля. Вот правая ты! Работа из рук валится. Так хоть ноги держат и на том спаси тя, – Еленка решительно шагнула к сундуку, достала шубку с шапочкой и обрядилась.

Олюшка улыбнулась светло и пошла одеваться. Еленка вышла на крылечко, вздохнула легко.

– Здрава будь, – послышался тихий голос. – Я к тебе от старца Алексия. – Послух в темном зипунке стоял опричь крыльца.

– И ты здрав будь, – поклонилась Еленка знакомому монашеку. – Стряслось что? С Алексием беда? – напугалась.

– Нет беды. Миловал господь. Старец тебе просил отдать, – протянул узелочек маленький. – Велел сказать, что о тебе радуется, молится. И сожалел, что не может по своему монашеству венчать тебя. Просил и тебя молиться, не опасаться говорить с господом нашим и уповать на него. Но вперед на себя.

– Спаси тя, – приняла подношение, спрятала с улыбкой за поясок.

– Еще просил сказать, что токмо ради тебя взялся за работу. Иному бы не простил. – Послух глянул на Елену вопрощающе, но тут же и опустил глаза, видно понял, что любопытствуя грешит. – Пойду я.

– Постой. Может горячего? Или поешь хоть? – захлопотала Еленка, поманила за собой в домок.

– Благодарствуй. Не могу. Служба вскоре, – повернулся и пошагал божий человек к скиту святому. Еленка смотрела ему вослед, все понять силилась, как понял человек, где ему место? Как угадал судьбу свою?

Оленька вышла на крыльцо, ухватила посестру за руку и уж вести хотела со двора, но обеих остановил дядька Пётр, что выскочил на мороз в одном кафтане:

– Куда собрались? – сердился?

– Дяденька, мы недалече. Токмо до ратной избы пройтись, – залепетала Ольга.

– До избы? – брови рассупил, улыбнулся. – Знаю я те избы. Не инако к Павлушке? Ну что ж, дело хорошее, тем паче, что к свадьбе идет. Гуляй, пока радость в том есть. А ты, Елена, вертайся поскорее, – подмигнул дюже хитро, будто тая чего-то.

– Я недолго, – кивнула Еленка и потянула за собой смущенную Олюшку.

Крещенские морозы крепкие, звонкие. Снег под ногами не скрипит – поёт! Сугробы высокие белизной слепят, а кое-где и голубым отдают. Предвечернее солнце яркое, но будто ледяное. А холод бодрит, красит щеки гладкие румянцем, да и ногам скучать не дает. Понукает идти торопко, чтоб не промерзнуть, не дрожать листом осиновым.

Девушки шли весело, будто дышали легче, вольнее. Наверно с того и заулыбались, а потом и навовсе засмеялись.

– Здравы будьте, – Павел вышел из-за куста заснеженного. – А я думаю, кто так щебечет? Не инако птицы райские, – поклонился, да и улыбнулся светло.

– И ты здрав будь, Павел, – просияла Еленка. – Ты чего прячешься? Ольгу стережешь? Так вот она, получай. Я пойду ужо, но прежде слово дай, что не обидишь посестру мою.

– Как можно, Елена Ефимовна? – Павел глядел на Олю счастливо. – Скорее сам себя обижу, токмо не ее. Ты уж скажи, боярышня, когда с места стронемся? В Зотове ворога нет, так чего ж в чужом-то дому сидеть?

– Торопливый ты, – засмеялась Еленка. – Тронемся вскоре, об том не беспокойся. Вот дождемся боярича Сомова и тогда уж.

– Стало быть, совсем скоро, – Павел хитро улыбнулся, будто утаил чего-то, а потом шагнул к невесте своей румяной, взял под локоток. – Мороз-то нынче, а? Истинный, Крещенский.

Елена кивнула, да и пошла себе восвояси. Поняла, что докучает, мешает тем двоим, видела, как очи их сияют, как улыбки на губы наползают. Шла неторопко, знала поди, что в дому ей печально будет, одиноко, что мысли станут одолевать нехорошие. С того и улыбку утратила, и голову опустила.

Остановилась уж у угла хоромцев. Встала и засмотрелась на закат яркий.

– Вон как значит. Жених во двор, а невеста со двора? Рябинка, а ведь ждать обещалась, – голос прозвучал в тишине громом. – Здорова ли? Не тревожит боле рана?

Еленка подскочила, обернулась и Власия увидала: шуба волчья нараспашку, шапка на голове богатая, глаза блескучие, яркие!

– Влас! – бросилась к бояричу, обняла крепко. – Вернулся! Что ж так долго?

– Гляди-ка, скучала, – обвил руками, прижал к себе, согрел теплым дыханием шею Еленкину. – Рябинка, ежели б я мог сам себе смерть выбирать, просил бы, чтобы ты меня задушила обнимая. Вот прямо как сей миг.

– А тебя и задушить мало, – опомнилась, отступила и руки убрала за спину. – Ты где был?! – сама смотрела в лицо дорогое, примечала и взгляд счастливый, и улыбку нежную, а уж потом увидала красные сапожки, что висели на плече боярича, связанные веревочкой за голенища. – Ой…Влас…а это что? – задохнулась от нежности, поняла уж – для нее подарок.

– Елена, да ты меня ли ждала? – улыбался белозубо. – Так-то поглядеть, сапогам больше рада. На обновку смотришь-сияешь, аж завидно становится. – Взглядом таким подарил, что щеки Еленкины полыхнули румянцем, а сама она оробела как-то.

– Так ведь ты привез, не иной кто. С того и радуюсь, – прошептала.

– Значит, дорог не ценой, а тем, кто дарит? – подошел близко и в глаза заглянул. – Тогда и ты меня одари, Рябинка.

Скинул сапожки с плеча, подал боярышне, а она приняла, прижала к груди и прошептала:

– Спаси тя, боярич. Век не забуду. Что ж тебе в ответ?

– Я эти сапоги, Елена, сам не забуду. Верь, достались непросто. Целый день по Луге носился, искал по ножке. Чаю, угадал, – и шагнул уж к девушке, а та…

– Целый день? Власий, ты целый день сапоги искал?! Зачем мне они, забери! Глупый ты! Лучше бы приехал поскорее! – хотела бросить подарок в снег, но не смогла отчего-то.

– Рябинка, тебя хотел порадовать, – вроде как оправдывался.

– Не надо мне такого…Мне ничего не надо, только чтоб ты был… – сапожки обронила, заплакала и снова кинулась обнимать Власа.

– Ну что ты… – целовал щеки соленые. – Что ты… Здесь я, с тобой. Да что ж за наказание? Я и рад, как щеня, и слезами готов залиться. Эдак я до свадьбы издохну. Что? Не веришь? Вон сердце бухает, как дурное, едва не выскакивает. И все через тебя, окаянная. Рябинка, любая, не плачь. Вот знать не знал, что невеста у меня плакса. Сей миг верни сварливицу мою!

Так выговаривал, так утешал, что Еленка против воли улыбнулась:

– Гляди, накличешь. Сейчас как начну ругаться, – пугала, а сама тянулась к нему, подставляла личико румяное, поцелуев ждала.

– Того и прошу, – он и целовал. – Обещался же целовать всякий раз, как скверное скажешь.

– Вон как. Токмо по обещанию? – оттолкнула боярича, уперлась в грудь широкую ладошкой да в глаза посмотрела игреливо.

– А как же, – наново ехидничать принялся, шапку лихо заломил и выпрямился горделиво. – Мое слово крепкое, боярское.

– Правда? – сложила руки на груди и бровь изогнула. – Ну что ж, услыхала я тебя, Власий Захарович. С сего мига ни одного дурного слова тебе не скажу. Ты уж не бойся, не стану обещанием тебя казнить.

– Вот спаси тя, Елена Ефимовна, на добром-то посуле, – поклонился шутейно. – Токмо мало я верю в твою покорность. Разумею, что целовать мне тебя и целовать.

– Не веришь? Власий, я ведь дочь боярская, цену своему слову знаю. Упрямиться могу хоть тьму лет. Ты уж не серчай, но быть тебе не целованным на веки вечные. Ну, ежели только иную невесту себе не приглядишь, – выпрямилась гордо, высверкнула синими очами.

– А и добрая ты, – ответил взглядом блескучим. – Так хочешь меня другой отдать? Ну что ж, твое слово, за тобой и дело. Может, сама мне и сыщешь? Сосватаешь?

– Ты, чай, сам не безглазый. Авось найдется охотница на тебя, медве… – и запнулась, поняла, что слово скверное едва с языка не соскочило.

Власий прищурился да брови изогнул:

– Ась? На кого? На медведину? Ох, Еленка, и минутки не продержалась.

– Почудилось тебе, – отступила на шаг, а все потому, что уж очень горячий взор был у боярича.

– Еще и врешь. Берегись, Рябинка. Не глухой я, совсем не глухой, – и шагнул к боярышне, руку протянул, ухватил за ворот шубки. – Расплачивайся, сварливая.

– С чего это? – упиралась глупая.

– Вот как значит. Отказываешься? А я говорю, плати!

Еленкину злость как ветром сдуло. Разумела вот сей миг, что ругается он, платы требует не по злости, не шутливо, а через то, что любит сильно. Поняла не умом, но сердцем. Почуяла, как рука его дрожит, как голос нежнеет, как взор ласкает жарко. С того и девичье взвилось, опалило сердечко, душу согрело, а вместе с тем и слова пришли горячие, правдивые:

– За все заплачу тебе, Влас, разочтусь сполна. За любовь твою, за доброту, за верность и плечо крепкое. Если б не ты, я так и плутала бы во тьме, душу черствой делала, сердцем леденела. Спаси тя, любый, что увидал во мне не сварливую девку, а Рябинку. – Обвила руками нежными, поцелуй подарила: жаркий, огненный, будто самый последний. Радостно всхлипнула, когда поняла, что руки сильные обняли, да прижали крепко к широкой груди.

Сколь время прошло неведомо: то ли вся жизнь, то ли миг малый. Когда уж оба в разум вошли, Власий ответил:

– Рябинка, сам богу молился о тебе. Ведь сколь раз пути наши расходились, помнишь ли? Как ты в скит просилась, а я отпустил. Как сбежала ты. А потом и стрела эта разлучная… Ты едва не погибла, да и я чуть не ушел за грань. Никто не знает, сколь нам времени отмеряно, так надо ли тратить его попусту на обряды долгие? Елена, давай завтра обвенчаемся? Давно уж я тебя из дома-то свёз, так к чему вдругоряд поездом к тебе идти? Перед людьми ты моя, а богу завтра покажемся. Токмо слово молви, Рябинка. Хочешь ли того? Церквушка-то в соседнем селе простая, не зазорно тебе, боярской дочери, пойти туда со мной? – ответа ждал молча: лицом осерьезнел, взора не отвел.

– Пойду за тобой везде, Влас. Побегу. А надо будет, то и ползти стану, – ладошку ему на грудь положила, прямо туда, где заполошно сердце билось.

– Знал, что согласишься. И ты знай, что дорого мне слово твое. Тебе верю крепко. Всегда верил. Моя ты. Должно, для меня и родилась. Да и я тебя ждал, Елена, не другую какую, – обнял, прислонил голову ее к своей груди.

И опять бы стояли долго, но тут голос услыхали, да не абы какой, а сердитый:

– Ах ты! – тетка Светлана стояла на крыльце, куталась в плат теплый. – Стыда в вас нет! Власий, отпусти боярышню! Не венчаны, не кручены, а нелепие творите! Еленка, а ну в дом ступай! А ты, бесстыжий, пошел со двора! Да где это видано, чтоб перед свадьбой миловаться?!

Власий вышел вперед, спрятал Еленку за спиной широкой:

– Тетка Светлана, ты ж добрая была, чего сейчас-то ругаешься?

– Бесстыжий, ох, бесстыжий, – тетка не удержала сурового лица, улыбнулась. – Да хучь так обряд соблюсти. Ведь все у вас не как у людей.

Еленка тихонько засмеялась, тем и заставила Власия обернуться.

– Слыхала? Теперь и у меня все не как у людей. Не инако от тебя заразу подхватил. Чего смеешься, окаянная?!