Глава 32

Власий остановился у двери ратной избы, вдохнул глубоко, да и заулыбался. Редкий день так-то: радостно, счастливо, да светло. Промеж этого еще и дурман в голове – отчаянный парнячий. Боярич и не помнил за собой, чтоб так-то сердце колотилось, понукало скакать щенем игреливым. С того смеялся сам над собой, но и знал, что дурмана того не отдаст никому, а еще и погрызется за него.

– Проша, ты токмо глянь на него. – Из-за угла избы послышался ехидственный Ерошкин голос. – Щерится, как дурень. Власка, ты в разуме или как?

– Ерошенька, ты кого вопрошаешь-то? По харе видать, что разум он у аспи…ну, у Елены Ефимовны оставил. Отдал и радуется, – Проха подпел дружку, однако сам улыбался довольно, видать радовался за боярича.

– Отлезьте, – Власий махнул рукой на зубоскалов. – Где шастали? Вон темень уж пала, пора на лавку. Утресь вставать по первому свету. Прох, ты сани выискал? А ты, Ероха, новое седло на Чубку достал? Чего лыбитесь?

– Глянь, сей миг запросит нарядов шитых, – рыжий пнул Ероху локтем в бок. – А то как же, Власий Захарович, все нашли. Я тебе поутру умыться дам и уголек из печи поднесу.

– Ты заговариваешься что ль? – Власий слегка удивился. – Уголек-то зачем?

– Как зачем? Брови чернить. Будешь краше любой девки, Влас. Ненаглядная твоя еще крепче любить станет.

– Чего-о-о-о? А ну стой, морда твоя глумливая! – Влас кинулся к Прохе, а тот ловко заскочил в избу и побежал по сеням.

Власий топал сапожищами за приятелем, слышал, как Ероха бежал за ним, кричал:

– Погоди, Власка, меня погоди! Я такой циркус ни в жизнь не пропущу!

Проха ногой ударил в дверь ложницы, хотел вбежать, да со всего маху хряснулся лбом о притолоку.

– Эва как, – Власий согнулся от хохота. – Прошка, а лоб-то у тебя дюже звонко поет. Ты гляди, как бы искры из глаз не сыпанули, спалишь все к псам.

Пока смеялись, пока ходили за снежком, чтоб к Прохиному лбу приложить, навовсе стемнело. Улеглись по лавкам, да все уснуть не могли.

– Влас, в Сомовке небось девки гадают, сапожки за заборы кидают, а мы тут отлеживаемся. Всех красивых разберут без нас-то, – жалился Проха.

– Ништо, друже. На твой век хватит, – утешал Власий, посмеиваясь.

– Скажи, на наш век, – сердился Ероха, скреб в бороде. – Почто наказание-то такое, а, Влас? Одних и тех же девок привечаем. Так и помрем неженатые.

– Зато живы будем, Ерох, – отозвался Проха, осерьезнев. – Ты вон тем мертвякам расскажи, которых послухи опосля сечи хоронили, что беда у тебя, девки нет. У кого и жизни уж не стало.

Помолчали воины бывалые, задумались.

– Землю долбили, кострами грели, до того промерзла. Могилка-то велика вышла. Хучь вороги в ней, а все одно, христовы люди. Лучше одному на лавке, да под теплой шкурой, чем в сырой земле и на чужбине. А что до неженатого, так надоть жениться. Детёнков народить, чтоб было кому тятьку помнить, о ком молиться. На том свете завсегда теплее, когда на этом кровинки твои бегаются, – Проха вздохнул тяжко, заворочался под теплой шкурой.

– Влас, венец-то над Еленой кто держать станет? – Ерофей обернулся к Власу, любопытствуя.

– Тётка Светлана. За мной дядька Пётр встанет. Они в церкву раненько пойдут, чай поп-то без исповеди не допустит. Я нынче исповедовался, а Елене и не надобно. Отец Виталий как услыхал, что опричь скита живет и к Алексию ходит, так и рукой махнул. Мол, рядом со старцем святым греху не место. Вон как, парни, – Власий уж слышал, как сонно засопели дружки, а сам никак не мог веки смежить, сон приманить.

Встал тихо, прокрался меж друзей и вышел в сени воды испить. В тот миг дверь ратной избы отворилась и показалась на пороге Варюшка, чернавочка Еленкина.

– Боярич, – прошептала испуганно. – К тебе я от боярышни Елены. Велела обсказать, что ждет тебя опричь баньки у глухой стены. Сказала, что дело спешное, – поклонилась да и убежала.

Власий заметался, накинул шубу, сапоги вздел и полетел едва ли не птицей. Дорогой все боялся, все маялся. Как догадаться, что на уме у сварливицы? Ужель, передумала, иль иная беда случилась?

Елену приметил издалека, хоть и стояла в темени, пряталась за стеной бани, подале от оконцев домка.

– Что? – подлетел, уставился тревожно. – Ежели про свадьбу, так и слушать не стану! Завтра венчание, поняла?! – ругался до времени, все надеялся упредить слова скверные, если они и были при Еленке.

– Власий… – прошептала печально, тихонько так. – Как же мне за тебя идти?

– Что? – похолодел, задышал часто. – Что опять?! Елена, Христом богом, не говори, не подумав прежде.

– Власушка, подумала я, – заплакала и кинулась к нему на грудь. – Не могу я за тебя пойти, любый.

Власий аж кулаки сжал до хруста! Обхватил Елену, потащил за собой в теплый предбанник. Дверь захлопнул и засов накинул.

В бане-то тепло. Перед свадьбой, не инако, девушки в пар ходили, красоты себе намывали. Травки душистые дурманом исходили, а оконца малые узором холодным покрылись снаружи. С того и свет ночной чудно пробивался сквозь роспись морозную, ложился причудливо на стенки предбанника: украшал, манил смотреть на цветы ледяные.

– Рябинка, ты сядь, не полошись, – усадил на лавку теплую, сел опричь и обнял. – Ты чего опять надумала, а?

Она утерла слезы рукавом, голову подняла и прямо в глаза ему глянула. Власий только и почуял, как холодок пополз промеж лопаток, мурахи скорые побежали по рукам.

– Влас, Зотовку-то пограбили. Наново надо поднимать. Лавруша маленький, не осилит, да и деньги нет. Все ляхи повывезли. Токмо мое приданое и осталось. Не могу я себе сундук забрать, не могу никак! Люди там остались, чай с голоду помрут, коли хлеба не найдут. А где найти-то? Токмо покупать…А то боярская печаль-забота.

– Ты что тем сказать-то хочешь? – насупился, брови сдвинул сурово.

– Ты давеча говорил, что есть дело боярское, а есть Власово. Так от тебя ждут боряского, ай не так? – говорила раздумно, не сгоряча. – Ты полусотник теперь, и недалече тот час, когда государь сотней пожалует. Невеста нужна с большим приданым, чтоб род твой укрепить, сундук принести и тем богаче сделать. Того ждут и люди твои, и отец. Скажешь, неправа я? Кто есть Еленка Зотова теперь? Бесприданница. Родню почитай всю посекли, так откуда б взяться силе? Возьмешь за себя – пересудам конца и края не будет. Иные и рты откроют, хаять начнут.

Влас промолчал. А и что сказать, коли правая она? Однако слова нашел, молвил твердо:

– Нешто забыла, что я говорил, Рябинка? Богатство мое в людях. Ты мой человек и иного не надобно. Ты пойми, глупая, ежели рядом с мужем жена худая, так и он охудеет. Тут золото не помощник, верь мне. Встанешь за мной, так я горы сверну. Стяжаю и богатства, и славы. Вот тут и перехлестнется и боярское, и Власово. Сила моя в тебе, так не делай меня худым и слабым. Злые языки найдутся на каждую невесту, хучь с приданым, хучь без него. А ты всех пересилишь. Кровь в тебе горячая, думки боярские и кому, как не тебе править? Я тебе опорой стану, а ты за моей спиной подпоркой крепкой будешь. Ай, испугалась, сварливая?

– Власий, слова твои от сердца, верю. Токмо никому не ведомо, сколь любить меня станешь. Охолонешь вскоре, так и упрекать будешь. Камнем на шее твоей висеть не хочу. Убей лучше! – Глаза ее сверкнули ярко, голос взвился, но в крик не сверзился.

– Мало веришь в меня, Рябинка. Когда ж я тебе подводил? Когда бедой откликался тебе? Ай, нет у меня головы на плечах? Ай, рука не тверда? А может, меч затупился? – злился и печалился, не ждал такого от любой своей, с того и слова ее больно жгли.

– Верю, Власий. Ежели в кого и верю, то токмо в тебя, – сказала от сердца, тем и успокоила гнев Власов. – Но и смолчать не могла, пойми ты. До утра еще вон сколь, так ты раздумай. Власий… – взглядом ожгла чудным, – знаю, что любишь, сама люблю, так ты знай, твоей буду. Сам сказал, что едины мы, так…зачем обряд? Хоть на малое время прильну к тебе, сердце согрею, душу обрадую, а там уж… Там уж, одна дорога – келья монашеская, да клобук черный. Все одно, без тебя в миру жизни не будет.

Власий и дышать забыл! Ежели до того мига и метался, не знал – любит, нет ли – то теперь поверил до конца, до самого донышка. Взвилось горячее, окатило огнем, побежало по жилам:

– А мне без тебя? Ты как мнишь-то, Елена, я самое дорогое должон за золото отдать? А вот это видала?! – сложил кукиш бесовский и под нос ей сунул. – Слов дурных мне боле не говори! Рук опускать не смей! Станешь мне женой, и пойдем плечом к плечу. Сдюжим. С тобой-то? Сдюжим! Увижу хучь одну слезину на глазах, говорить с тобой перестану! Очнись, голову подними. Ты боярышня Зотова или мельникова дочь? Звание свое ронять не моги. Уяснила?!

Она и взвилась! С лавки подскочила, выпрямилась гордо! Свет чудной окатывал ее всю с ног до головы, серебрил волосы смоляные, глаза синие ярче делал. Влас засмотрелся, едва не позабыл все, что говорил вот только миг назад.

– Ты кому про чин говоришь?! Зотовы были и будут! Чай поболе Сомовых живут! Грамоту боярскую приняли почитай на полвека раньше вас! – И хороша была так, что глаз не отвести. – Будь я чернавкой, слова бы не молвила! Пошла бы за тебя и будь, что будет! И честь моя в правде! Бояричу о боярском говорю, не о дурости какой! Уяснил?!

Влас любил ее сей миг еще сильнее, но лица не уронил, вскочил с лавки, навис над ней и прикрикнул:

– А коли так, с чего со мной во грехе жить собралась?! Зотовых позорить?!

– А через любовь окаянную! – ногой притопнула сердито. – Извергнусь из рода! Позора не кину на семью! А уж потом мое дело, как и где грехи-то замаливать! – изогнулась горделиво, брови свела грозно к переносью.

– Вон как?! – ухватил Еленку за ворот летника, к себе дернул. – А я-то кто в той басни буду?! Грязь подсапожная?!

– Да хоть кто, лишь бы живой и счастливый! – сулила радость, а ругалась ругательски!

Власий и не стерпел, крепко взял за шею, ожег поцелуем губы румяные, да и сам едва не сгорел. В огне том плавился свечкой тонкой, погибал, а сердце пело! Чуял в руках горячее и желанное, и ответ ее принимал пламенный. Иным разом и отступился бы, вспомнил и о чести девичьей, и о грехе, но не теперь. Жадность одолела сладкая, думки из головы вынесла и выкинула подалее.

– Рябинка, сей миг не уйдешь, моей станешь до времени, – задыхался, но упреждал. Боялся, что уйдет, но и силой удерживать не хотел.

– Куда мне идти… не хочу я… – шептала жарко в губы его жадные, обнимала нежно, льнула телом гибким, тем горячила кровь и без того огневую.

Он ответ ее принял, как песнь райскую. Смахнул с плеч боярышни шубку богатую, уронил на пол, а уж потом дернул ворот расшитого летника, да и прижался губами горячими к белой шее. Она вздохнула счастливо, позволила целовать, да и сама целовала.

И ведь знал, что творит нелепие, бесчестит Рябинку свою, но пойди, остановись, коли откликается на ласку так жарко. Себя удержать не смог, ухнул в омут сладкий, напоследок разумев, что никогда еще не был так нетерпелив, так жаден до любви.

Руки-то крепкие, голова дурная: располовинил летник нарядный, развалил на две части, да кинул на пол, будто хлам ненужный. А уж потом сделал то, то чем думалось едва ли не с первой встречи с окаянной боярышней: ухватил за плечи повернул к себе спиной и ткнулся носом в шею под косой. Вдыхал запах дурманящий, с ума сходил и ее за собой тянул. Целовал жарко шею тонкую, едва не кусал, а Елена откликалась тихим стоном, гнулась послушно в его руках, что рябиновая веточка.

Взялся за ворот рубахи нательной, спустил с белых плеч и замер: спина-то тонкая, нежная. Враз припомнил слова Савки, взъярился, разумея, что чужие глаза смотрели на эту красу, ласкали взором то, что считал он своим и ничьим более. Опомнился, зная, что девушка в его руках:

– Елена, не бойся. Не бойся ничего, – утешал, просил тихим тряским голосом.

Она обернулась, стряхнула с себя рубаху и шагнула ближе, коснулась белой грудью кафтана:

– Не боюсь, Влас. Верю тебе.

Взор такой, что вовек не забудешь: полыхала синь глубокая, жгла любовью нетерпеливой. Кожа белая слепила, нагота разума лишала. А промеж того и смелость ее дурманила сладким хмелем, подстегивала крепенько.

Подхватил на руки девушку и к лавке ринулся, знал уж, что отказа не будет, да сам молился, чтоб все это сном не обернулось. А уж потом все и сразу: и дурость любовная, и шепот заполошный и поцелуи смелые, крепкие.

Себя сдерживал, уговаривал не кидаться волком голодным на желанную, боялся обидеть больно, хотел, чтоб помнила любовь его радостно, и свою не опасалась дарить в ответ. Она и дарила! Щедро, без удержу! И стон свой протяжный отдала ему, да такой сладкий, что Власий и сам взвыл, рухнул без сил на грудь высокую, чуял, что смерть близко ходит, но к себе покамест не зовёт.

Малое время спустя, услышал всхлип, да подскочил:

– Рябинка, что? Больно? – сунулся целовать, утешать, а уж потом понял – слезы-то отрадные.

– Уж и поплакать нельзя, – ворчала, но будто ласкала. Протянула руку белую, прижала ладошку к его щеке.

Власий – чумной от любви – ткнулся в ту ладонь, как щенок слепой, поцеловал в серединку: уж очень душистая рука-то была, горько-сладкая, как та ягода, тронутая морозцем.

– Влас, опять ругать меня станешь? – шептала тихонько.

– За что? За что ругать, любая? – целовал щеки теплые.

– Все у меня не как у людей. Ведь согрешила, себя уронила. До свадьбы-то всего ничего, а я вот она, бесстыжая, – сокрушалась, но как-то уж очень улыбчиво.

Власий провел большой ладонью по гибкому телу, порадовал лаской и себя, и ее, да и ответил:

– В таком разе, я тоже нелюдь. Ты уж прими меня, каким есть, и сама греши почаще.

Она и прыснула смешком легким, а он за ней. И ведь миг-то сердечный был, сокровенный, а Власий засчастливился и запомнил тот хохот в темном душистом предбаннике едва ли не крепче, чем пламя любовное.

Утресь, когда уж оконце едва просветлело, очнулся, глаза открыл. Елена спала безмятежно на его плече: рукой обняла, косами смоляными обвила. Влас и заулыбался. Полюбовался на плечи гладкие, хотел уж будить поцелуем, да вспомнил, что свадьба нынче.

– Проснись, – шептал на ухо тихо. – Проснись, невеста, инако венчание свое пропустишь.

Она глаза приоткрыла, улыбнулась сонно, приветила боярича: погладила ладошкой по груди. А уж потом и подскочила:

– Ты чего тут разлегся?! – ругалась, а глаза напуганные. – Уходи сей миг! Не ровен час увидят! Батюшки, светло уж! – взвилась с лавки, принялась рубаху на себя вздевать. – Иди отсель, медведина!

– Вон как! – сам соскочил, за порты взялся, все пытался сапоги нашарить. – Поутру медведина, значит? Ночью-то Власушка был!

А она подталкивала кулачком в спину, к двери гнала. Пришлось бежать, а как инако? Едва успел заскочить за сугроб, как на крыльце появилась Ольга с узелочком в руке: огляделась вокруг, а уж потом сошла с приступок и зашагала быстро к баньке.