Глава 33

Олюшка спешила к баньке, хотела обмыться перед долгим и счастливым деньком: свадьба у посестры, хучь и простая, но отрадная. Несла с собой узелочек с чистым. Там уж и летник, подаренный Еленкой, и рубаха новая шитая-расписная. Оле страсть как хотелось быть красивой! Чай, Павлуша тоже на венчание придет, а как не покрасоваться перед женихом? Как не порадовать его и себя?

Знала девушка, что нынче последний день ее опричь посестры, но грусти себе не позволила. Вечор долго сидела с боярышней в обнимку, все говорила, говорила, а потом и плакала, надрывала сердце близкой разлукой. Елена утешала, обещалась, что видеться будут частенько. Тем и уговорила Олюшку, успокоила, а ужо потом и к братцу пошла. Вернулась по темени вся заплаканная и будто поникшая. Оля кинулась было утешать, а боярышня лишь рукой махнула, да кинула слова странные:

– Погоди прощаться до времени. – Отвернулась, ушла к себе в ложницу и уж до утра не показывалась.

Оля улыбалась занимающемуся ясному дню, едва не пела. С того и шаг был легкий, да и снег хрусткий под сапожками веселил. Добежала быстро и пожалела о том: утро-то красивенькое, чего ж не побегаться? Толкнула дверцу, ступила в предбанник и увидела Елену. Испугалась так, будто зверя узрела диковинного!

– Свят, свят! – Ольга узелочек из рук выронила, к стене спиной припала. – Ленушка, ты чего тут впотьмах сидишь? Обмыться пришла? А меня чего не кликнула?

Словами-то сыпала, а сама разумела – как-то не так все, не то.

– Так это… – замялась боярышня, – будить не хотела…

Оля и осмотрелась, приметила, что уронила боярышня летник на пол, а за ней такого сроду не водилось: распустехой не была и другим такого не прощала. Рубаха на Елене криво сидела, будто сей миг накинута, а по тому видно, что в мыльню не ходила. Да и как, ежели со вчера не топлено?

– Ленушка, – двинулась ближе, – а кто ж топить станет? Воды-то натаскали вечор, видела я, а… Да что с тобой?

– Ну чего заполошилась? Жива я, здорова, – отговаривалась посестра, стягивала на шее широкий ворот.

С того Ольга и приметила пятнышки красные на белой шее боярышни, а ужо потом и губы яркие, будто опухшие. А самое чудное – сияла Еленка каким-то светом, взгляд словно в дурмане тонул. Оля тревожиться не спешила, а все потому, что Елена улыбалась нежно, да не ей вовсе, а будто самой себе.

– Ну… – помялась, – растоплю нето, воды нагрею. Я скоренько, Ленушка, чай не париться вздумали.

Положила узелок на лавку, оглядела все вокруг, а Еленкиного чистого и не увидела. Снова удивилась, но смолчала, пошла огонь вздувать. Пока поленья жаром наливались, вернулась к посестре и принялась снимать с себя одежки. И наново показалось странным, что Еленка так и не двинулась с места: рубахи не скинула, летника не подобрала. Сунулась поднять и удивилась: на полу под лавкой лежала опояска мужская. Ольга вмиг признала в ней Власово добришко, чай, токмо у боярича такая широкая и не шитая. Знала, что не любил богатством бахвалиться.

Хотела уж выспросить, а не успела: в предбанник вошла Агаша. Чернавка кивнула, мол, здравы будьте, а уж потом на Олю глянула, видать, думала об чем-то.

– Елена Ефимовна, вот узелок. Ты чай меня дожидалась. Там рубаха и зипунок теплый. В ложнице наряд невестин дожидается. Летник красный, очелье я взяла из сундука. А уж плат я накину опосля молитвы, боле некому. Светлана-то с утра исповедуется, – голос странный, сторожкий.

Боярышня поначалу удивилась, а ужо потом брови изогнула и сказала спокойно:

– Сюда клади, – указала рукой на лавку.

Оля наново изумилась: чего ж сидит, чего ж рубаху не скидывает?

– Давай помогу, Ленушка, – пошла к посестре, а та руку вперед выставила, упредила, мол, сама я, не тронь.

Олюшка уж хотела спрашивать, а тут чернавка влезла:

– Оленька, ступай в мыльню. Нагрелось уж, – и за плечи взяла, повернула к парной.

Оля и пошла, не инако, от удивления ничего и не сказала. Уж там опомнилась да рубаху скинула. Села на полок и стала ждать, а не ждалось, маялось. Наверно с того и приникла ухом к двери: ведь жуть как любопытно. А в предбаннике-то разговор уж дюже чудной шел:

– Снимай, Елена Ефимовна, рубаху, я приберу. И летник припрячу до времени. Гляну, может, еще залатаю, – голос Агаши такой ровный, уверенный.

– Молчи обо всем, Агаша.

– Как же болтать посмею, боярышня? Ить окромя добра ничего и не видала от тебя. Не приютила бы нас с дочкой, так и померли с голоду. Погоди, сядь. Сей миг травок запарю, сама тебя вымою.

– Не хлопочи.

– Силой брал? – Ольга едва не ойкнула, когда услыхала, что чернавка вопрошает.

– Ты в уме ли? – голос Еленкин построжел.

– Стало быть, лаской? Свезло.

– С тобой инако было?

– Всякое было, боярышня. Спроси лучше, чего не было. – Потом Оля ничего не услыхала, кроме шуршания и шагов. С того метнулась и уселась на полок, как ни в чем не бывало.

Сей миг вошла Еленка, за ней поспешала статная Агаша: обое нагие, ладные. А там уж и начали мыться-полоскаться. Чернавка сама обиходила боярышню: обмыла, волосы полила водой теплой. Ольга извертелась на полоке, все расспросить хотела посестру, но при Агаше не насмеливалась. Позже, когда чернавка ушла, окатившись наспех водицей, Ольга подсела ближе к посестре и заговорила вкрадчиво:

– Ленушка, милая, не таись. Ты ж мне самая-пресамая любимая сестреночка, – Олюшка тревожно заглядывала в глаза боярышне, ждала ответа честного, сердечного.

А Елена не ответила, голову опустила, закрылась волосами долгими от Оли, но та увидала улыбку: и радость в ней, и нега, и свет чудной. Молчали, слов не говорили, сидели так долгонько, пока Оля не прошептала:

– Скажи, сладко было?

– Сладко, Оля. Словами то не обскажешь, да и к чему? Чай сама невеста, так все узнаешь вскорости.

Оля обняла счастливую Елену, поцеловала в плечо и улыбнулась. А уж потом засмеялись обе, не инако от бытия молодого, которое блазнилось нынче светлым и радостным до конца дней.

– Ой! Чего ж сидим? Еще косы чесать! Елена, голубушка, скоро в церкву! А тебе еще благословение принимать от дядьки Терентия! Поспешать надо! – Оля вскочила, потянула за собой посестру и принялась хлопотать над счастливой невестой.

Волосы расчесала, разложила по плечам, сушить принялась. Потом уж вскинула на Еленку рубаху невестину – шитую, тонкую – оправила подол и расплакалась: не видала еще, чтоб Елена так хороша была, так мила и красива. А потом уж и затянула песню провожальную свадебную. Голосок-то слезливый, до того жалостный, что и боярышня принялась рыдать. Так бы и плакали, если б не Агаша:

– Обряд блюдете? – улыбнулась приветливо. – Жаль подружаек мало на боярской-то свадьбе. А и я что ль с вами, – уселась на лавку, лицо сморщила-скривила, а слез не нагнала.

Все трое переглянулись и засмеялись: в такой день и слезы должны быть от сердца, а не те, каких ждать надо, заставлять литься.

Посидели малое время, дождались пока косы просохнут и уж тогда пошли по хрусткому снежку в дом, наряжаться и дожидаться саней свадебных, дружек привечать. Олюшка хлопотала, вилась вокруг невесты, а та стояла смирно, да будто ничего не замечала, только улыбалась счастливо, глаза прикрывала. Может, мечтала о чем, а может, вспоминала отрадное.

Оля наново пригладила смоляные Еленкины волосы, сметала косу тугую, украсила гладкий лоб очельем боярским: и бусы на нем, и вышивка золоченая. Поверх невестиной рубахи накинула плотный летник из редкой багряницы с воротом златотканым. На ноги вздела чулочки, самой Олей и вязаные: тонкие белые, едва не выше колена. А уж потом и красные сапожки – женихов подарок. Усадила невесту задумчивую под образа и рядом села. Взяла за руку, и уж не отпускала.

Агаша металась по гридне, собирала Еленкин сундук, готовила боярышню к отъезду. Печальная была чернавка, напуганная, но до тех пор, пока Елена не молвила:

– Собирай дочь, пожитки свои увязывай. Дом-то опустеет вторым днем – Лавруша в Зотовку тронется. Одна тут не выживешь. Вот что, Агаша, раздумай, куда пойдешь? Деньгой не обижу, работала справно. Будет на то воля твоя, так заберу с собой в Сомовку. Варюшку сама пестовать стану, хочу для себя ближницу верную вырастить.

Оля сама едва не заплакала, когда Агаша кинулась в ноги боярышне:

– Дай тебе бог, Елена Ефимовна! – причитала чернавка. – Жизни не хватит с тобой расплатиться. При тебе буду верной псицей!

– Агаша, встань, – а вот Еленка голосом строга была. – Ты теперь ближница боярская, так кланяйся урядно. Головы опускать не смей ни перед кем, окромя ровни, бояр, государя и человека святого. Спину ровно держи, словами часто не сыпь. В сундуке моем возьми летник простой, вздень на себя и поневы с рубахой боле не носи. Варюшку обряди, сыщи одежки поновее. Обскажи ей, кто она теперь есть. В новый терем едем, так мне человек верный надобен. Поняла ли?

– Поняла, боярышня, – чернавка встала и выпрямилась, глаз уже не прятала. – В девках была у боярыни Котовой в терему.

Тут Олюшка встряла, любопытничала:

– Замуж выдали?

– Боярин ссильничал, обрюхатил, – Агаша и не подумала робеть. – Деньгу сунули в руку и отправили в деревню дальнюю. Там вдовой сказалась, мне и продали добрые люди домок невеликий. Жили справно, а ужо потом, когда ворог налетел, ничего и не осталось. Пошли с дочкой по миру.

Помолчали. А и что говорить после такого-то? Разве что рыдать и сетовать на долю бабью. Оля уж хотела слово молвить утешительное, да дверь в гридню отворилась, и на порог ступил Терентий Зотов. Позади него подпрыгивал нетерпеливо маленький боярич Лавр.

– Уготовилась ли, Елена? – дядька нес в руках малый образочек. – Пора. Вставай нето, благословлю по старшинству своему. Лавр поглядит, уж не серчай. Всю плешь мне проклевал, к тебе рвался.

Оля взяла Агашу за руку и к стеночке отвела. Потянулась было за Лаврушей, а тот плечом дернул и забежал за спину дядькину. Олюшка спорить не посмела: смотрела во все глаза, знала поди, что вскоре и ей так стоять придется, да перед тем же Терентием.

Елена опустилась на колена перед образом, руки крестом на груди сложила: ждала напутствия от сродника, а тот все молчал. Время спустя и высказал:

– Обряд-то не по-людски ведем. Давно уж тебя, Елена, со двора-то свезли, чай жена перед людьми не первый день, а тут наново на венчание благословлять. Но тому рад… – замолк, голову опустил низко. – Не Настеньку свою, кровиночку, отдаю, но дочь иную. Слышишь ли, Елена? Никого не осталось у меня, токмо ты и Лавруша. О вас и стану печься, как о детках родных. Спаси тя господи на много лет, обереги и сохрани от скверны, болезней и людей злых, – перекрестил святым образом и протянул боярышне целовать.

Оля видела, как трепетно приложилась Елена к иконе, как перекрестилась истово и поцеловала Терентия троекратно, прощаясь с отцом посаженным. А потом обнимала Лаврушу, что выскочил вперед дядьки, кинулся к сестрице и рассказывал что-то торопливо. Ольга смотрела на них, слезы лила светлые, да творила про себя молитву, благодарила за то, что не оставил ее, сиротку, одну в миру маяться, а дал семью дорогую, любимую.

– Елена, словом бы перемолвиться, – Терентий слезу непрошенную смахнул со щеки. – Дело важное.

Агаша вмиг прихватила Лавра за ручку и повела из гридни, а Олюшка потянулась следом. Обрядилась в своей ложнице, вздела сапожки, прихватила нарядный зипунок и присела на сундук в сенях – дожидаться. Смотрела бездумно в стену бревенчатую, да и невольно слушала разговор промеж бояр:

– Пойми ты, мне ничего боле не надо! Ни дома, ни рати! Забирай, сказал! Все, чего прошу, похорони меня опричь жены и дочки, когда время мое придет. – Терентий говорил строго, голосом напирал.

– Дяденька, зачем говоришь такое? Ужель дом свой не отстроишь? Ужель хозяином не будешь? – Оле почудилось, что Еленка плакала.

– Дом, Еленушка, там, где семья дожидается. А мою ворог на тот свет отправил до времени. Власий-то твой помстил люто. Не знала? Сам пузо проткнул ляху, смотрел, как корчится. Тот кричал долгонько, пока горло воем не надсадил. Тогда уж боярич и приказал добить. Но разве ж помщением можно душу унять? Сердце успокоить? Нет, Ленушка, родных-то не вернешь. При Лавре буду и все на том. Дядька Пётр просился с ним, все за жену болел. Светлана Ивановна прикипела к бояричу малому, печется, как о дите родном. Так ты не откажи. Я не отказал, и ты согласись. Теперь уж сродники мы все. В Зотовке и будем век свой доживать. Прильнем к Лавруше и смотреть станем, как растет, взвивается его жизнь. А что еще пожившим делать? А приданое ты себе возьми, Зотовых позорить не моги! Чтоб боярышня Елена да без приданого? А Зотовку поднимем! Я казну свою сберег…

Дальше уж Олюшка не слыхала, плакала в голос: жалела и Терентия, и жену его, и дочку Настеньку. Но и радовалась, что не останется Лавруша с чужими, будет жить в любви и тепле. Да и тревога за посестру прошла – бесприданницей уж не будет.

Только и успела, что смахнуть слезы рукавом нарядного летника, как дядька Терентий вышел в сени:

– Оля, ты ступай к боярышне. Чую, скоро дружки будут на дворе. Одевайтесь. Лавра я собой в седло возьму, пущай порадуется парнишонок, – и ушел.

Олюшка подхватилась, кликнула Агашу и обе метнулись в гридню. Там уж с молитвой и приговором накинули невестин плат на голову Елены, обрядили в шубку и повели на крыльцо. Только сошли на приступку, как показались сани свадебные, дружки – Прохор и Ерофей – и пяток ратных: все нарядные, лихие! С посвистом и прибаутками подлетели к крыльцу.

Дядька Терентий смеялся, лаялся потешно, за невесту выкупа просил, да Проха с Ерохой отбрехались ловко! Ольга едва от смеха не задохнулась, слушая парней. А потом расселись и помчались снежной дорогой к церкви.

Денек-то уж очень отрадный: и тишь безветренная, и морозец легкий, и солнце блескучее! Как не радоваться, как не смеяться, слушая посвист дружек? Оля и радовалась и смеялась весело. А когда к церкви подкатили, зарумянилась. А как инако? Увидала Павлушу… Стоял, красивый, глаз с нее не спускал, тем и радовал сердечко, обещал счастье близкое, скорое.

Потом долго глядела на Власия: шуба богатая, кафтан шитый, сапоги дорогие. А у самого лицо сторожкое, едва ли не испуганное! Стоило только саням остановиться, бросился и ухватил Еленку за руку! Оля все понять не могла, чего он торопится-то? Иль боится, что боярышня передумает к венцу идти? Иль иного чего?

Так ничего не разумев, шагнула из саней и пошла в церкву, где уж ждал поп. Встала тихонько позади дядьки Петра и тетки Светланки, что уготовились венцы держать. Почуяла, как подошел Павел:

– Возьми свечу, Олюшка.