Глава 34

Власий, дожидаясь свадебных саней, метался зверем подраненным. Все пугал себя, стращал мыслишками дурными, что Рябинка не явится, оставит одного перед венчанием, тем и взвивал в себе злость. И сам разумел, что дурит, а инако не мог никак. Ратные, что пришли с ним к церкви, будто поняли злобу боярскую и встали поодаль, не мешали ни взглядом, ни словом. Дядька Пётр с женой и вовсе не подходили, ждали терпеливо, улыбались дню яркому. Савка Дикой стоял особняком: хмурился, держался за опояску крепко. Людишки любопытные, из местных, что собрались у церкви поглядеть свадьбу, перетаптывались с ноги на ногу: морозец хоть и легкий, но все ж, кусачий.

Едва сани невестины показались на дороге, Власий угомонился, но лишь наполовину. Осердился тому, что на Рябинке плат шитый: ни в глаза заглянуть, ни понять, что на уме у любой! Тревога не отпустила, а потому и шагнул неурядно к саням, и потянул за собой девушку: торопился, желая одного – получить с нее святую клятву и женой назвать перед Богом. Однако разумел и то, что главнее и дороже всего ее слово. Ни один обряд не остановит Елену – вольную, смелую – не удержит опричь него. Только лишь любовь горячая, сердечная, отданная ею самой и принятая им, как дар великий.

Перед святым отцом Власий встал ровно, жалея, что не может торопить обряда. Руку Еленкину держал в своей, а когда разумел, что сжимает слишком крепко, отпустил. И мига не прошло, как ее горячие пальцы ухватили его ладонь, к себе потянули. Вот это и поведало Власию многое: любит, верит, отпускать не хочет. С того и задышал легко, принял покорно большую венчальную свечу и выпустил из руки Рябинкину руку без всякого опасения. Знал – уходить не собирается.

Церковка маленькая, худая. Бревенчатое нутро потемнело, пожухло, лики святых со старых икон смотрели строго, будто укоряли в том, что радость Власиева не к месту и не ко времени. Однако боярич прятал в усах улыбку, гнул брови, чтоб не смотреться дурнем перед попом Виталием и соблюсти обряд.

Вот уж и слова молитвы сказали в лад, и пошли вокруг аналоя рука об руку, показали Господу вечность союза своего. Свечи венчальные отдали служке, что протянул кусок парчи богатой, принял в нее еще теплый воск. А потом и получили благословение, став мужем и женой перед Богом.

Власий и сам не знал, отчего так руки дрожат, когда потянулся снять покров с лика невесты, одарить ее поцелуем. Поднял ткань шитую, воздел повыше и заглянул в глаза любой, единственной. Всего ждал! И смущения, и слез, и робости, а того и не увидал. В глаза ему смотрела прямо, головы стыдливо не клонила, а во взгляде свет неземной! Тепло в нем, радость и посул горячий. В тот миг и понял все разом – приняла долю свою, признала мужем навечно, тем и счастлива. Помнил он слова ее сердечные о том, что пойдет за ним везде, но токмо сейчас в этой старой неказистой церквёнке разумел, что получил все, чего ждал от жизни земной, все, что могла дать ему судьба. Елену Зотову, упрямицу и сварливицу, а вместе с ней и силу, что влила в него щедро, повернула его жизнь иным боком. Заставила вершить дела, о которых и мыслить не мог ранее. А через них и чин полусотника, и почёт, и грамоту княжью на земли пожизненные. Головой покачал невольно, когда разумел и другое – забери у него Господь и деньгу, и рать, он бы и не опечалился. Давно уж знал, что вместе с женой стяжает все и едва ли не больше утраченного.

Ответил ей взглядом горячим, а она поняла без слов: склонила голову перед ним, признавая его власть. Власий поцеловал троекратно щеки Елены, приветил супругу уважительно, отдал ей долг смирения и почета.

По церкви ропоток счастливый пошел, поп Виталий улыбнулся светло, а Власий все смотрел на Рябинку свою, да думал, что венчание обряд непростой, коли вот так показал ему все об жизни, и так крепко связал две души.

Из церквы-то вышли весело! Улыбались, гомонили! Власий вел Елену за руку, радовался солнцу яркому, переливчатому щебету зимних птах и даже громкий хохот Прохи и Ерохи не рассердил, а насмешил боярина Власа.

– Гуляй, народ! – прокричал звонко Ерофей и первым кинул горсть серебрушек в людскую толпу.

Ох, что началось! И смех, и брань, и крик! Народ, отродясь не видавший боярской свадьбы, ошалел от богатства и принялся подбирать деньгу. Проха не отстал от дружка и кинул монет от себя, а за ним уж и дядька Терентий, и маленький Лаврушка, и сам Власий. С того люди громко нахваливали и жениха, и невесту, да и сулили им долгой счастливой жизни.

А через миг и снег сыпанул, мелкий блескучий, такой, каким бывает он морозным днем – cпорый, скорый. Кончился через мгновение – вот диво! На синем прозрачном небе ни облачка, так откуль такое чудо? Но знак верный – быть тому союзу долгим и плодовитым. Не инако сам Господь на то и указал.

Гурьбой повалили к саням, к лошадям, всё смеялись, радовались, а Власий удержал Еленку, склонил голову к ней и молвил тихо:

– Рябинка, выслушай и не перечь. Порешил я нынче в Сомовку трогаться. Не осержусь, коль сочтешь меня суеверным, но домок твой дурной. Все беды, что сотворились с нами, в нем прожиты. Там я тебя едва не утратил, да и ты брата чуть не лишилась. Я б его спалил к псам, токмо баньку жаль. Но ее-то не увезешь.

Она зарумянилась, не инако после того, как о баньке начал. Тем умилила и перекинула думки Власия на иное, уж дюже приятное.

– Влас, а как же … Я не перечу, но как же взять и поехать? Сим днем оставить брата и Олюшку? Любый, да как же? Хотя б денек еще, – просила, уговаривала.

– А им чего тут ждать? Согласись, и живо возок сыщем. Нынче и разъедемся по домам. Елена, услышь меня и не кликай более бед. Чего ты прилипла к домку? Ты уж лучше ко мне так прилипни, – выговаривал, но и улыбался боярыне молодой.

– Так уж прилипла дальше некуда, – взглядом таким ожгла, что на Власии едва шапка не задымилась!

– Так мало, Рябинка. Крепче липни, – сказал и смотрел на то, как глаза ее становятся синее синего, едва искрами не сыпят. Знал, что не злится, что думки ее горячи не меньше его собственных.

Наверно потому и сунулся целовать, а она ответила жарко. И смех, и грех!

– Эй, люди добрые, гляньте-ка! – гоготал паскудный Прошка. – Боярин, целуй жарче, инако жена молодая замерзнет! Чай, зима, не лето!

Пришлось отпустить Рябинку, грозить кулаком болтливому дружке, да все это под смех и прибаутки людские!

– Еленка, ты теперь боярыня Сомова? – Лаврушка подскочил, потянул сестру за рукав. – Не Зотова, не моя?

Власий кулаки сжал, но себя унял. Что взять с дитяти? Смотрел, как Елена склоняется обнять брата, как утешает малого, как печалится. Хотел уж влезть, но дядька Терентий упредил, подошел и встал опричь боярича:

– Лавр Ефимыч, ты чего как маленький, а? – сказал строго. – Ты девка, чтоб сопли пускать? Сестра замуж пошла, да за кого! За боярина крепкого, сильного. Ай, не рад? Она тебе вовек сестрой будет, жить станет близко. Стало быть, видеться будете. Тебе уж скоро боярство принимать, а ты за сестрин подол уцепился?

Лавра проняло, да еще как! Отскочил от Елены, выпрямился, взглядом высверкнул:

– Почто позоришь, дядька?! – а голос-то навовсе не детский. – При всех! С сестрой говорю, с родимой!

– Ну, все, все, – улыбнулся Терентий в усы. – Ишь ты, кровушка Зотовская взыграла. Прощайся нето. Токмо слёз не лей, сестру не тревожь.

Лавр гнев унял, обнял сестрицу урядно, кивнул Власию и пошел с Терентием к коню.

– Вырос, – Елена слезу уронила. – Влас, ведь будто вчера у меня на руках сидел в одной рубашонке, а тут уже…

Ничего не ответил ей, обнял покрепче, повел к саням и усадил. Сам рядом устроился, накинул меховой полог и прикрыл Рябинку шубой своей. Она голову на грудь ему уронила, молчала, печалилась скорой разлукой. Власий то снёс, разумея, что горе свое нянькает опричь него и ждет утешения.

– Не печалься, Рябинка. Все своим порядком идет, – поцеловал теплый лоб, прижал головушку бедовую большой ладонью к сердцу. – Справный хозяин из Лавра вырастет, верь мне. Видала, как себя оборонял? Малой совсем, а разумеет. Не опасайся за него, он уж силу свою чует.

Она только вздохнула и до самого домка молчала. А Власий и не тревожил, знал, что поймет и примет. Однако своей рукой накрыл ее тонкую руку и не выпускал, согревал теплом и чуял ответное.

У домка остановились и разом засуетились, захлопотали. Скрипели двери, бегали ратные, собирали возки, носили тюки и узелочки. Власий отпустил от себя Елену не без труда, но смог как-то, скрепился. Ее увели женщины, скрылись в ложнице.

Пока новик Власов снимал с молодого боярина наряд венчальный, богатый, пока кафтан подавал простой, шубу накидывал волчью, Терентий прошелся по гридне, ухватил горшок с разведенным медком и плеснул себе щедро в кружку:

– Хорошо взвар делает Агашка, ничего не скажешь, – выпил, утёр усы, поглядел вослед уходящему новику. – Власий Захарыч, испробуешь? А ты, Пётр?

– Лей, сродник, не жалей, – хмыкнул дядька. – Власька, ехать надоть сторожко. По лесу тати гуляют. Чай, много тех, кто миру-то пошел опосля ляшских отрядов. Пограбили знатно, людей хлеба лишили, ироды.

– Ништо, доберетесь, – встрял Терентий. – Ратных-то с вами вона сколь. На такой отряд не наскочат, поостерегутся. Петруха, ты лук-то свой не оставь тут. Забыл или как?

– Ох, ты ж! – дядька выскочил за дверь скоренько, будто подстегнул кто.

– Вот что, боярин, хотел ране сказать, но порешил опосля венчания. Сундук Еленкин у тебя в Сомовке знаю, так пусть там и будет вовек. То приданое за боярышней. Моей казны достанет, чтоб хозяйство Зотовское поднять. Понял ли?

Власий только рот открыл и ничего боле не сказал. Подумал еще, что все идет так, как надо: сладилось все, сгладилось, будто наворожил кто удачи.

Дядька Пётр ввалился в гридню, пристроил оружие свое на виду, да цапнул кружку со стола. Глотал так сладко, что Власию м самому захотелось.

– Хороший взвар, прав ты, Терёха, – Пётр уселся на лавку, ноги вытянул. – Так ты жди нас со Светланой. Свезем молодых до Сомовки, добришко свое соберем и к вам. Не погонишь?

– Так уговорились ужо. Ждать станем с Лавром. Вместе веселее будет, да, сивоусый? – ехидничал, даром, что у самого борода сединой покрылась.

– Гляньте на него! – взвился дядька. – Сам уж хрыч старый, а все другим выговаривает. Ты смотри, как бы по дороге не рассыпаться! Уж сделай милость, довези себя до дома целиком, а не половинкой.

– Вона как!

Власий и не слушал боле, об чем там лаялись два поживших дядьки, на дверь смотрел и Елену ждал. А она и пришла, будто почуяла его нетерпеливость.

Дверь распахнулась, в гридню ступили Светлана с Олей, а на пороге осталась она, Рябинка: простой теплый зипун, сапожки меховые крепкие, на голове бабий плат, а поверх ладная шапочка. И такая красивая, что Власий замер дурень-дурнем, только и мог, что улыбаться широко и бездумно.

– Быстрая ты, Елена Ефимовна, – одобрил Пётр. – Ну что ж, трогаемся? – поднялся с лавки, перекрестился на иконку и шапку надел.

– Петруша, идем нето. Там возок притащили ратные. Узлы покидали, ждут, – Светлана, укутанная в теплый платок, улыбалась светло. – С Лаврушей проститься еще. Ты уж поспеши, голубчик.

Елена все смотрела на Власа, словно зачарованная, стояла неловко в двери, мешалась, но не двигалась. С того и у Власия ноги будто отнялись. Суета эта, хлопоты заполошные вроде как мимо шли, вроде как не с ним. Только глаза синие и держали: их видел, им радовался.

– Ну что встали? Идем нето! – понукал Терентий. – Лавр! Ты где там?

Пришлось идти. Шел по сеням, да слушал только шаги Рябинки за своей спиной, все удивлялся, что идет и не перечит. И это тоже счел чудом и удачей большой. Во дворе три возка: груженые, тяжелые. Ратные коней держат, а те вытанцовывают, в путь просятся.

– Обидишь сестрицу, так я тебе… – голос Лавра вернул в разум.

Власий обернулся на боярича, что стоял подбоченившись, сунув пальцы за опояску.

– То что? – Знал, что парнишонок сестру оберегает, но и помнил, что перед ним не простой какой, а сын боярский. Потому и ждал ответа не без интереса: сказал слово, так отвечай за него.

– Что, что… – проворчал Лавр, наново став похожим на сестрицу свою сварливую. – Вырасту поболе тебя, вот что. И меч себе справлю не меньше.

– Добро, – обрадовался правильным речам. – Ждать буду, Лавр Ефимыч. Расти. А за Елену не опасайся, сберегу, не обижу. Слово боярское.

Мальчишка посмотрел суровенько, но поверил, с того кивнул, мол, услыхал тебя. А потом уж подпрыгнул и побежал к сестре. Влас вослед смотрел, тревожился. Елена обнимала Ольгу, слёзы лила, а посестра отвечала тем же. Лаврушка повис на сестрице, прижался крепенько. Власий враз опечалился: знал ведь, что у Рябинки сердце кровью обливается от разлуки близкой, да и сам жалел тех троих, что долгое время были подпоркой друг дружке.

Ратники проворно двери заперли, окошки заколотили, и стал похож домок на слепца обездоленного. Черным пятном гляделся промеж белых снегов и светлой глади Череменецкого озера.

– Влас, чего встал? – окликнул Ероха, что уж взобрался в седло. – Ехать надо. Инако на ночевку не поспеем к темени.

В возке уж дожидались чернавка с дочкой, смотрелись птичками малыми, напуганными. Тетка Светлана уселась опричь, успокоила ласковым словом и улыбкой светлой, да и дядька Пётр в шуткой подлез. С того и засмеялись, вздохнули легшее, тронулись борзо: кони справные, не уставшие. Власий видел, как Олюшку посадил жених – Павлушка Разгадов – довольный, будто святым поцелованный. Терентий унял маленького боярича, взял с собой в седло, уговорил чем-то, не инако.

Власию пришлось тяжко: Елена рыдала так, что сердце сжималось. Стояла поникшая и долго махала вслед родным белым платочком. Савка Дикой брови гнул и глядел только на молодую боярыню, словно прикипел взором. Тем и злил несказанно!

– Идем, Рябинка, идем, – обнял за плечи, едва не понес к своим саням. – Да что ты душу-то мне рвешь? Глупая, зачем рыдаешь? Я что, зверь какой? Свезу к брату, чай, родня мы. Елена, любая, ну что мне сделать? Проси, чего хочешь, отказу не будет. Слышишь ли?

Укрыл шкурой медвежьей, обнял, прижал к груди, а она рвалась, все оборачивалась на возок, что уж далече отъехал от страшного дома. Все глядела вослед брату, все плакала.

С хрустом тронул сани новик Власов: помчали кони крепкие. Возница укрылся тулупом с головой, со спины и не поймешь – куль или человек. Солнце слепило, морозец щеки румянил, вроде отрадно, а слёзы Еленкины все не унимались. Власий и не торопил более, разумел, что дождаться надо. А то самое скверное! Ждать и молчать завсегда тяжко.

Время спустя Рябинка затихла, пригрелась у него под шубой.

– Влас, свезешь в Зотовку? – личико подняла к нему заплаканное. – Хучь на денек. А коли недосуг тебе будет, так я сама. Ты уж не хлопочи, доберусь нето. Дай токмо провожатых.

– Не посмеешь, Елена! – напугался, а с того и слова правдивые с языка соскочили. – Опять от меня бежать?! Не отпущу, не смогу!

– Я вернусь! – брови вскинула, затрепыхалась.

– Без меня не смей! – ругался, но голос утишил до злого шепота: чай возница не безухий. – Вернется она, как же. Не уехала еще, чтоб возвращаться. Рябинка, я упреждал тебя, что запру? Упреждал!

– Ты ж воли дать сулил! – сама шептала сердито, стучала кулачком по Власовой груди. – Болтун! Как есть болтун!

– Ты ж сама обещалась за мной идти! Со мной быть! Что, не так?! Еще в дом мой не взошла, а уже на сторону смотришь! – взвился боярин, брови грозно свел к переносью.

– Так ведь вот она я, с тобой! – не унималась, взором сжигала горячим.

– Вот и сиди со мной!

– Так и сижу!

– Вот и сиди! – ругался, а сам обнимал крепко, тянул к себе, будто завороженный, да и Елена потянулась за шею обнять, к себе прижать. – Винись, окаянная. Сей миг винись, плати за своеволие.

Она и разочлась поцелуем жарким, да таким, что Влас обронил с головы шапку. Нырнул в омут сладкий, а вынырнул нескоро. Потом уж едва не взвыл, когда припомнил, что ночевать придется в общей избе, опричь всех. Иного пристанища до Сомовки сыскать не придется: дорога промеж лесов, места глухие.