Глава 35

– Рябинка, в избу ступай, я сей миг приду, токмо людям наказ дам. – Елена держалась обеими руками за ворот шубы Власия, когда тот вынимал ее из саней. – Иди за тёткой потихоньку.

Еленка послушалась, шагнула в сторону худой избёнки сторожко: темень вокруг, ратные суетятся, коней водят. Увидала Светлану на крылечке и поспешила. Жаль, не успела до приступок дойти – оскользнулась на утоптанном снегу и едва не упала. Так бы и вышло, коли не Савка Дикой: подхватил на руки и понес.

– Спаси тя, Савелий, – Елена и испугаться-то не успела, обрадовалась, что не упала под копыта лошадиные.

Вот только радость недолгой была, через миг услыхала лютый Власов голос:

– Отдай, – говорил боярин тихо, но до того жутко, что Елена чуть не пискнула от страха. – Ты к кому руки протянул?

– Боярыня едва под копыта не упала, – Савка сердито брови свел, отвечал зло. – Надо было со стороны на то поглядывать? Морду отворотить, и пусть валится? Сам одну оставил, так чего лаешься?

Елена охнуть не успела, как оказалась в руках мужа. Ухватила за шею, прижалась покрепче, а уж потом изумлялась злобе:

– Моя жена, моя забота, – высказал и понес в темные сенцы. В малой гриденке поставил на ноги и быстро так вышел во двор.

– Ленушка, иди сюда, иди скорее, – тетка Светлана звала молодую боярыню к себе. – В тесноте, да не в обиде. Ох, намерзлась я в возке.

Елена огляделась, сняла нагар со свечки малой, а ужо потом уселась на узкую лавку к доброй тётке и замерла. Все смотрела, как дядька Пётр носит теплые шкуры, складывает на узенькую лавку. Малое время спустя пришел Власий, сбросил свою большую шубу, а потом потянулся размять руку: Еленка и приметила, что кулак-то ободран.

– Власий, никак кровь? – подскочила смотреть, голосом дрогнула жалостливо.

Муж не ответил, только взглядом одарил сердитым и снова ушел. Елена замолкла и голову наклонила пониже, все разуметь не могла, с чего взъярился? В санях ласков был, нежен, обнимал и согревал теплом своим. А теперь-то вон оно как…

Осталась с доброй тёткой, слушала, как из темени уличной несется суровый голос мужа. Кричать-то не кричал, но ратных погонял: печь растопить, лошадей обиходить, дозор какой-никакой поставить, горячего кашеварить.

Елена оглядела темную гридню, что и была-то одна в том пустом домке. Место глухое, и деревней не назвать: три дома, два двора. Вот в крайнем и сыскали ночлег. Приземистый мужичонка указал, где спать, да ушел. Только и услыхали путники, как скрипнул тяжко большой засов на высоких воротах вкруг его избы.

Боярыня Елена кликнула Агашу, та и похлопотала: лавки подвинула, сор вынесла. Да воды умудрилась согреть, подала умыться с дороги, у аж потом ушла устраивать себя и Варюшку. Дядька Пётр взошел, принялся укладывать шкуры на полу, ладить лежанки теплые на ночь. Власий явился время спустя: умытый, злой и молчаливый. Сел опричь Елены на лавку и замер, прислонясь головой к бревенчатой стене.

– И кто ж в такой глуши селится, а? – тётка плат опустила на плечи, шубку стянула. – Не скит вроде, а безлюдно, не благостно. Ты как мнишь, Елена?

А Елена не мнила – знала наверно. С того и голос ее прошелестел тихо, но суровенько:

– Вдовий дом, Светлана Ивановна. Тут дорога есть к монастырю Богоявленскому, тоже Вдовьей называют. По этой глуши женщины шли на постриг, искать приюта последнего. Домок для того и поставили, чтоб христовы невесты могли ночь переждать. А еще два дома, чтоб запереть можно было, оттого и заборы высоченные. Иной раз не своей волей шли, вот и вели ратные едва не на привязи, – договорила и уставилась на трепетливый огонёчек малой свечи.

В гридне потеплело – жар печной пошёл – да отрадно не стало: молчали все, глядя на молодую боярыню, а она будто почуяла, с того и выпрямилась, сложила на груди руки.

– А кто ж тебе про место такое обсказал? Чай, когда в скит ехала, дорога иная была, – дядька уселся на соседнюю лавку, ноги вытянул. – Да и мы не знали, верно, Влас? Завсегда ходили опричь Гнилок, промеж села и острога старого. Гнилки-то обезлюдели, погорели все пять дворов, вот народец и ушел искать лучшего места. Впервой тут-то.

– Батюшка покойный обсказывал, – Еленка сглотнула тугой ком в горле, лица не уронила из гордости, не инако. – Этой дорогой мать вез в монастырь. Давно уж. Нынче-то везут промеж Разлогов и Бурятина. Там церквей много, часовни поставлены для ходоков. А Вдовий дом место скверное.

Отвернулась, уставилась на темное оконце, кулаки крепко сжала. Так бы и сидела меж сном и явью, коли не Власий. Придвинулся, коснувшись ее плеча, и положил теплую ладонь на ее руки:

– Как поняла, что Вдовий дом-то, Елена? – голос тихий, но уже прежний – ласковый, да теплый такой, хоть плачь от радости.

– По кресту, Влас. Меж домов крест стоит в два человеческих роста. Белый. Дерево какое-то редкое, батюшка говорил. Мол, в темноте и то видать. На том кресте не одна вдовица повесилась.

Тётка Светлана тихо ойкнула, обмахнула знамением себя, а подумав, и всех, кто в гридне сидел:

– Еленушка, ты зачем о таком к ночи? Свят, свят… – утерла рот платком, а потом и спросила, – а матушка твоя с чего в монастырь подалась?

Елена давно привыкла к такому-то: дальние сродницы из тех, что позловреднее, частенько вопрошали и ждали, что слезы лить станет, мать жалеть. Потому и отвечала всякий раз одинако:

– По воле божьей, Светлана Ивановна.

А тётка и вдругоряд спросила ровно так же, как иные:

– Деток одних в миру оставила? Да как так? – печалилась добрая.

– Как господь повелел, так и сделала.

– Такого повелеть никак не мог, Еленушка! – и снова говорила так, как и другие.

– Ему виднее, – Елена сама не заметила, как выпрямилась, лицом построжела. – Его промысел, стало быть, судить не нам.

– Права боярыня, судить не нам, – Власий молвил твёрдо, будто упреждая.

Тем заставил Еленкино сердечко дрогнуть. Ведь ее сторону принял, укоротил язык тётке, хоть и доброй. Подняла на него глаза печальные, заглянула в его нежные, да потянулась обнять. Опомнилась, уж когда коснулась рукой его щеки: чай, не одни в гридне, невместно ласкаться-то. А миг спустя разумела кой-чего: Власий-то злился не просто так! Ужель взревновал? К кому? К Савелию? Еленка хотела осерчать, да не смогла. Уж очень отрадно было, что муж оберегает, что дорожит ею. Однако и скверное припомнила: какие с такой вот ярости мужицкой беды случались. Задумалась о том крепенько, да порешила разговор вести с Власием. Все раздумывала – ругать его или увещевать?

В тот миг дверь хрястнула о стенку, и на пороге показались Проха с Ерохой: морды довольные, глаза хитрющие. У Прохи в руках горшок, а у Ерохи – мисы с ложками.

– Обустроились, – болтал Ероха. – Ратные в сенях шкур накидали. Там тепло, токмо тесно. Власий Захарыч, мы уж тут на полу прикорнем. Не откажи. А Агафья с дочкой в клетушке. Им туда тулупов набросали, до утра не озябнут.

– Добро, – Влас подвинулся, дал Еленке места у стола.

А та вытянула из узелка рушник чистый, на столе разложила. Взяла из рук Прохора горячий горшок, выставила посередь. Хлеб утренний вынула из тряпицы, нож ухватила, да и остановилась. Припомнила, что не ей хлеба резать, чай, муж за столом, да дядька в летах. Протянула Власу, а как инако? А тот улыбкой одарил, да такой красивой, что Еленка едва не вспыхнула, пропав в думках мирских и отрадных.

– Ох и хозяин тут, – болтал Ерофей, держа в руках миски. – Сам бирюк-бирюком, а сын у него одноглазый. Ей, ей, заместо ока дыра. И немой. Сипит страшно и глаз пучит.

Елена обернулась на Ерошку, оглядела с ног до головы и вмиг поняла, чем Власия упредить, чтоб злобу его утишить, а зараз и напугать пригожего ближника. Да не до страху, а шутейно, так, как пугала Олюшку по отрочеству:

– А он Висельницу видал, – молвила голосом страшным, но не напуганным, вроде как такое для не внове, и села степенно на лавку. – Неужто не знал, Ерофей? Она уж сколь людей обезглазела, да обезмолвила. Этому-то еще свезло, один глаз остался. Не инако смотрел на нежить прищурившись.

Для пущего страху Еленка брови изогнула, взгляд сделала дюже лютый. Олюшка такого-то боялась и завсегда визжать принималась. Уж потом привыкла и даже сама просила попугать.

– Кого? – Проха подал голос тихонько. – Кого видал-то, боярыня?

Елена оглядела всех в гридне, выпрямилась да руки на груди сложила: сверкнули перстни самоцветные, глаза засияли синевой глубокой. Приметила, что тётка Светлана ближе подалась к мужу и тайком его за рукав взяла, Власий уставился во все глаза, ждал с интересом.

– А Висельницу оклеветанную. Ай, не слыхали? – промолвила, и смотрела, как все глаза распахнули широко, да подались к ней поближе, видать, не хотели упустить ни единого словечка. – Баснь та старая, как само озеро Череменецкое. Опричь него и случилось все. Стояли там хоромы богатые, а жил в них боярин умный, крепкий, но дюже ревнивый. И было с чего, жена-то красавица: глаза, что небо ясное, косы, что колосья ржаные. Пава, каких поискать. А при боярской дружине ратный один был, и вот ему-то и полюбилась боярыня, да так крепко, хоть в петлю лезь. Дождался, когда муж со двора отлучится, да и подлез к чужой жене. Она его погнала, а ратный возьми, да обозлись. Напел боярину, мол, жена у него любодейка, мол, привечала его, да он отлуп ей дал. Тот думать долго не стал, взъярился и отправил жену в монастырь. Вот этой самой дорогой. Вдовьей. Тот клеветник и повез сердешную. Встали на ночь вот тут в домке, а ратный наново стал упрашивать боярыню, мол, пойдем со мной, мол, боярину обскажу, что померла ты. Да так приступил, что она едва вырвалась. Во двор кинулась и к Кресту. Ратный-то настиг, ухватил за волоса и в клеть унес. А уж поутру, когда просветлело, все и увидали – висит боярыня на Кресте. Вроде сняли, похоронили без отпевания. А как инако? Ить сама себя жизни лишила. А вторым днем жуть случилась. Ратный тот закричал в ночи страшно, поперхнулся своим языком и глаза на пол обронил. Вот прямо, как сын того мужика. Заместо глаз две дыры, обезмолвел и сипит, как сыч. Клеветников-то так и наказывали в старину: глаза лживые жгли, язык болтливый укорачивали. А уж потом опричь Креста стали людишки слышать, как воет кто-то в ночи страшно бабьим голосом и зовет по имени. Всяких звала-то к себе боярыня-висельница. А от воя того жуткого мороз по коже шел. У-у-у-у… – Еленка уж дюже хорошо выть умела: страшно так, тихонечно, будто глас с того свету.

Светлана охнула, закрестилась часто-часто и мужу в плечо лбом ткнулась! Проха брови высоко вознес, едва не под волоса, да рот открыл. А Власий улыбался… Еленка, когда обернулась к нему, чуть себя не позабыла: сидит, щеку рукой подпирает, да на нее смотрит. Поняла сразу, что реши она вот сей миг рассказать не сказку, а хоть про спицы вязальные, он бы и смотрел-то так же. И взор такой, аж горячо!

И пропала бы совсем, если б не Ероха: парень со страху выронил из рук мисы, те загрохотали об пол и переколотились.

– Тьфу! Напужал, безрукий! – заругался дядька Пётр. – И как кашу-то теперича есть, а? Хорошо хоть ложки деревянные.

Все и опомнились. Власий похохатывал над дружком своим, но слов дурных не кидал, Проха закашлялся, однако себя удержал, сел к столу урядно, а Ерошка, подобрав черепки, закинул в их угол и тоже уселся вечерять.

В очередь брали ложками каши из чугунка, да так вкусно жевали, что враз и заулыбались, заговорили. Власий взрезал хлеб, наделил по старшинству – дядьку с тёткой, вослед Елену, а ужо потом выдал по ломтю толстому ближникам. Замер с ножом в руке, замешкался. Все слушал, как дядька Пётр байки рассказывал. Еленка разломила свой кус и протянула мужу половину:

– Поел бы, Влас. С утра ни крошки во рту. – Она б и со своей ложки его кормила, токмо не по-людски оно.

– Спаси тя, боярыня, – вмиг к ней обернулся, взглядом и ласкал, и горячил.

– А знатный у нас пир получился. На боярской свадьбе, да каши из чугунка, – веселился дядька. – Чай, в Сомовке так не угостят.

– Петруша, а ведь прав ты, – затрепыхалась Светлана. – Пора спать. Завтрева ехать весь день, хучь бы до темени домой поспеть. Захару-то уж весть донесли, не инако хлопочет, гостей собирает. Много не напируемся, коли уставшие будем.

На том и порешили. Скоренько опустошили чугунок, собрали со стола, да и сам стол к стене приперли: дюже тесно было в гриденке. Мужи раздумали и определили тётку Светлану и Еленку спать на узеньких лавках, а сами устроились на полу бок о бок. Шкурами прикрылись и засопели быстро, не инако с устатку.

Власий лежал опричь Еленкиной лавки, не шевелился, дышал тихо и глаз не открывал. А Еленке-то не спалось. Уж очень хотела пнуть мужа в плечо и выспросить за что сердился на нее, без вины виноватую? Лежала, в потолок глядела, что виднелся едва-едва в темноте гридни. Одно малое окошко и давало свет; в него заглядывал блескучий месяц.

Когда уж засопели все, когда дядька Пётр всхрапнул сладко, Еленка отважилась, свесилась с лавки и на Власа посмотрела. И вот чудо, злость ее нетерпеливую будто рукой сняло! Лик-то у него спокойный, мирный, и улыбка на губах до того красивая, что Еленка собралась слезу пустить. С того должно быть и зашарила рукой опричь себя, вытянула зипун свой теплый и укрыла медведину: чай, на полу-то не жарко. Хотела уж отлезть, но рука мужнина вцепилась крепко в ее руку, а затем и шепот раздался:

– Рябинка, ужель и слова не кинешь? – поднялся сторожко и уселся на полу, смотрел на Еленку чудно. – Сопела-то зло, так с чего ругаться передумала? Нешто я красивый такой, что засмотрелась, и язык у тебя отнялся?

Она и осердилась вмиг! Шутки шутить вздумал? А она-то и глядела-любовалась, и зипун ему свой, а он потешался? Знал наперед, что не спит и разговора ждет? С того и руку свою выдернула из его пальцев, зашептала в ответ зло:

– Красивый? А то как же! Особо, когда взглядом злым меня жгёшь! Опять я виноватая?!

– А кто?! – сунулся ближе, едва не нос к носу. – Баснь мне поучительную в ухи кто вталкивал?

– А кто волком на меня щерился?! За что, Влас?! Что я сделала такого, чтоб тебя так прогневать?! – не удержалась, ткнула в плечо его крепкое кулачишком.

– Еще и спрашивает! А кто Савку за шею обнимал? Кто смотрел нежно? Я?!

Еленке до того обидно стало, что едва слезы сдержала. Выпрямилась гордо, голову подняла повыше:

– С думок скверных еще и не то почудится. Сам увидал то, чего не было, а меня ругаешь? Савелий помог, так мне что, бить его должно? Лик царапать? – высказала, уняла обиду, а уж потом голосом понежнела. – Тебя люблю, не смотрю ни на кого боле. Зачем обижаешь попусту?

А он замер, будто наткнулся на стену, ужо потом сунулся целовать, да и сама Елена руки вскинула обнять, ответить сладко. А тут как назло дядька заворочался на лежанке своей. С того пришлось отпустить любого, да на лавку прилечь поскорее.

Власий нехотя улегся на шкуру, но, видно, не утерпел, наново подскочил и опять шептать принялся:

– Рябинка, знаю, что люб тебе. Токмо ежели еще раз увижу опричь Савки, не знаю, что и сотворю! – Завозился в темноте, а потом уж почуяла Елена, как накинул на нее зипунок-то. – Не озябла? Укройся, Елена, спи спокойно. А за меня не тревожься, чай, не дитё малое.

Поцеловал в лоб гладкий, тихонько так, будто перышком мазнул. Еленка удержать хотела, но тихий голос рыжего Прохи не дал нежности родиться: убил, как на корню подрезал!

– Влас, не услыхал я, чего ты там послед-то сказал? Чай, не кто? Страсть, как интересно.

Вслед Прохиным словам дядька Пётр смешливо всхрюкнул, а там уж и Ероха залился хохотом.

– Ах ты! – Влас зашарил по полу, ухватил сапог свой и кинул в рыжего, тот ойкнул: не инако угодил сапог куда надо! – А ну подь сюда!

И ринулся через дядьку и Ероху, достать шуткаря: дядька взвыл, Ероха всхрипнул.

– Куда тебя несёт, чёрт злобный! – Пётр ухватил Власия и пнул обратно на пол. – Завтрева ухи ему открутишь.

– Охальники, – подала голос тётка Светлана. – Не стыдно? Ночь у них венчальная, ай не разумеете? Прям всю жизню ждали, что промеж вас, ехидных, ее встретят. Ленушка, Власушка, стерпите, дома уж скоро будем. А вы, пакостники, угомонитесь и спите.

Вняли, унялись и улеглись. Похмыкали малое время, не без того, но сон-то все одно – сморил. А Еленка дожидалась, сама не зная чего. Однако дождалась!

– Рябинка, – тихо позвал Власий, – а ну давай, Висельницей оклеветанной позови Проху. Токмо лежи тихо, будто спишь.

– Правильно, – зашептала горячо тётка Светлана, – попугай безобразника.

Еленка смех сдержала, вздохнула раз, другой и завыла тихонечко, жутковатенько:

– Прош-а-а-а, Прош-а-а-а. У-у-у-у. Иди ко мне-е-е-е, покаж-и-и-и глаз-а-а-а сво-и-и-и-и…

Что тут началось! Проха взвился с лежанки, закричал дурнушей:

– Вдова! Висельница! Ероха, глаза мои!

Ероха подскочил, заозирался, как слепой, а потом принялся руками махать! Один дядька Пётр гоготал так, что ложки на столе подпрыгивали!