Эпилог

Три года спустя

– Проха, вот ответь мне как на духу, чего ты за мной таскаешься?! Через тебя уж который год ожениться не могу! Упреждаю, станешь за мной ходить, я тебе в глаз суну! – Ероха ругался на приятеля, серчал и ногой топал.

– Ерошенька, ожениться ты не могёшь токмо потому, что жизня тебя обидела, – Прохор оправил на себе опояску новенькую, полюбовался на блескучие сапоги дорогой кожи. – Мордаху кривенькую выдала, нравом скверным одарила. Вот глянь хучь на меня – и справный, и пригожий. А девки на тебя не глядят, потому как злой ты. Чего разоряешься? Чего орешь? Я и сам через тебя одинокий бегаюсь. Иди уж, а то в церкву не поспеем. Вот тогда жди беды. Елена Ефимовна бровь изогнет, и будешь стоять, порты сушить.

Ерофей сплюнул сердито, но послушался и пошел вон из ложницы, в которой ночевали. Выскочил на подворье Зотовское, огляделся, и злобу как ветром сдуло. А и чего серчать, когда красота такая? Зелень майская ажурная на ветерке легком качается, шебуршится, солнышко пригревает, а промеж всего отрадный колокольный звон летит. Эх, живи и радуйся!

– Ерошка, глянь, идут, – Проха пнул друга в бок локтем и выпрямился, будто перед воеводой иль князем каким. – Боярич Лавр подрос, в плечах раздался. Справный воин будет, добрый. Терентий сам-один учит мечом махать. Слыхал, что дядька Пётр учудил? Ближников сыскал Лавру, да постарше и поболе него. Велел самому им указывать и чтоб слова поперек не молвили. Пестует. А тётка Светлана с ним лается, говорит, мол, совсем мальчонку извел. Ох ты ж! Ероха, а Власька-то наш каков! Гляди, Андрейку-первенца как несёт, от гордости ажник кафтан лопается!

– А вот и боярыня, любовь твоя извечная, – глумился Ероха. – Ты зенки-то прикрой, инако порты замочишь от страху. Расцвела Елена Ефимовна, расцвела. Особливо, когда своим домом зажили. А и хорошо у нас в Тургоши! Простор, да и от боярина Захара роздых. Ить пока батькой был, вполовину не так об сыновьях тревожился. А как внука получил, так и навовсе сдурел от радости: у старшого Акимки всё девки, да девки. Хорошо хоть Захар с нами в Зотовку не увязался, инако замордовал бы указами. Не так стоишь, не так сопишь, не тем глазом на Андрейку смотришь.

– В Тургоши хорошо, кто б спорил. Одного жаль, всех девок красивых разобрали. А мы с тобой опять рот разинули на Иринку! Вона она взяла, да замуж ушла, пока ты мне поперек стоял, рожа твоя противная! – Проха высказал, да умолк.

А как инако? Не позориться же перед людьми. Мимо шли Зотовские и Сомовские – крестины у посестры боярской, у Ольги Разгадовой. Второй дочкой разрешилась. С того на подворье и весело, и людно, и празднично. Так заради чего людей стращать криком и руганью напрасной?

Меж тем толпа нарядных гостей прошла мимо приятелей, оглушила смехом, гомоном веселым, но и радости добавила. А потому и Проха, и Ероха ощерились улыбками и потекли в церкву, что стояла недалече, сияла новым куполком-шишечкой.

Дорогой-то болтали, примечали всякое. Вон Ольга-красавица с мужем пригожим и дочкой малой на руках, а вон Елена их увидала, да кинулась обнять-приветить. Проха посопел малое время, да и обсказал Ерохе:

– Боярыня-то наша хоть и нравом крута, а все одно, пава.

– При таком муже любая павой будет. Что лупишься? Ай, не так? Холит ее, нежит, золотом осыпает. Так и она не лыком шита, видал, как дом ведет? Хозяйка справная вышла, крепкая. И ведь никто не перечит, почитают и боятся гнева ее. Вот как хочешь, Прох, но знает Власька слово какое-то колдунское. Ить токмо при нем боярыня наша мила, да покойна, его одного и слушается, – Ероха голос утишил.

– Ага, слово. Может, он ее иным чем утишает, а? И как живут-то, не пойму? То крик у них, то тишь да гладь, – ворчал Прошка, глядя на боярыню. – А ведь любит она его, друже. Ей, ей, поболе, чем себя. Вот обскажи мне, разве ж так бывает?

Шептались тихонько: уж в церкву вошли, свечки зажгли.

– А в ответ, друже. Власька и сам ею дышит. Скажешь, нет так? Вспомни, как за Березицы секлись. Ить ворога перепёрли токмо с того, что Влас подыхать не хотел, оставить ее не желал. И ведь словно заговоренный. Хучь бы одна царапина, – Ероха пропустил вперед себя тётку Светлану и наново принялся шептать, – Высоко Власий забрался. Чую, годков через пять, много через семь, воеводой станет. А все через нее, через Елену. Уж не знаю, что она там ему по ночам на лавке шепчет, но как в поход идти, так он как железный! Глаз вострый, рука твердая, думки крепкие и все наперед: как сберечь, как оборонить ее и сынка.

– Прав ты. А Тургошь как отстроил, а? Не село, городище цельное. При таком боярине и мы с тобой взлетели. С кем еще столько бы злата стяжали? По сию пору удивляюсь, откуль у меня двор такой богатый…. – Проха умолк: на него оглянулась боярыня Елена и бровью повела, мол, не шуми, не на гулянке.

– А толку?! – взвился Ероха. – Без хозяйки дом и не дом вовсе. Отлезь, Христа ради, инако придушу тебя, как кутёнка. Хучь жену сыщу без опасения, что морда твоя рыжая не выскочит вперед меня. Не отлезешь, сваху позову, пущай сама мне выбирает. А ты, оглоед, не суйся.

– Болячка тебе в печёнку, – Проха насупился, приступил ближе к приятелю. – Сам за мной таскаешься, как телок за мамкой. Давно б и я сваху сыскал, токмо абы кого на лавку брать не желаю. Чтоб всю жизню потом маяться? Не, не пойдет.

Ероха открыл было рот лаяться, да передумал. Иное сказал, чего сам за собой и не чаял:

– Прошка, таскаемся дружка за дружкой токмо по сиротству нашему. Ты хоть и ехидна рыжая, а все одно, как брат мне. Сыскалась бы девка, за которую я б тебя не пожалел, долго бы не раздумывал. А где такую найти? Влаське свезло, а нам, видать, бог не даёт пока.

Проха поморгал, почесал в макушке и кивнул. А Ероха перекрестился и уж боле не брехался в церкви, смотрел благостно на народ. Нет, нет, да и поглядывал на Елену, что мамкой крёстной стояла: похорошела боярыня, силу свою почуяла.

Загляделся и упустил миг, когда поп обряд свершил, поднес ребятенка к иконе святой, а потом и отпустил всех: праздновать, пировать. У церкви толклась Ольга, ждала, когда дитятю отдадут. Счастливая, красивая такая, что Ероха едва не взвыл, да наново не принялся жалиться на долю свою одинокую. Проха сопел рядом, видно, думал о том же. Так и шли оба к богатому Зотовскому подворью понурившись, да за угощаться садились невеселые.

Ерохе не пировалось: стол щедрый, вина дорогие, а радости от них никакой. Опричь люди счастливые, семейные. Детишки бегаются, мордашками сытыми сияют. Помаялся Ерофей малое время, поднялся с лавки, оставил гостей веселых и шумных, да пошел во двор. Там сплюнул зло, и пнул сапогом столбушок крылечный: унял зависть. А уж потом и зашагал со двора по тропке. Куда путь держал и сам не ведал, шёл наугад, продышаться хотел.

Малое время спустя услыхал за собой топот:

– Стой, стой, братка! – Проха нагнал, смахнул шапку богатую с рыжих вихров. – Ежели уж так невмочь, давай расплюемся навек. Я вон хучь в Зотовке останусь, при Терентии буду. А ты в Сомовку иди. Чего ж маяться-то, а? Гладишь, сыщется пава какая. Тебе своя, а мне своя.

Ероха оглядел домки опричь дороги, подивился наново листкам на деревах: с утра-то поменьше были. На небо синее предвечернее полюбовался, помолчал, посопел, а уж потом и ответил:

– Может и прав ты, Проша. Токмо в Сомовку я не пойду. Потеку к воеводе, стану проситься в дружину. А ты уж как хочешь. Но знай, не своей волей уйду. Ближе тебя и Власа нет у меня никого. Да и по Елене Ефимовне скучать стану. Как ни крути, а наша она, сердечная. А что бровь гнет гневливо, так за дело, – вздохнул тяжело и тоже шапку стянул с головы. – Прощаться будем, али как?

– Прям сей миг, что ль? – Проха шмыгнул носом жалостливо. – Ерох, сколь годков вместе, а? Что в беде, что в радости.

Ероха потоптался, а потом и взъярился!

– Прох, а ну всех к бесам! Нет жены, да и пёс с ней! Стало быть, промысел господень таков! Захочет дать, так сам под нос сунет! Не стану я себе сердце надсаживать разлукой! Что лупишься, харя ехидная?! – прокричал, а потом смотрел, как Прохина мордаха расцветает улыбкой, как брови рассупониваются.

– Братка, – бросился обнимать, – мы с тобой еще всем покажем!

– Чего покажем-то? – Ероха смеялся, стучал крепкой рукой по спине друга. – Какие мы с тобой дурни?

– За меня-то не говори, за себя ответ держи, – Проха отлепился и смотрел уж глумливо. – Сам себя дурнем назвал, за язык никто не тянул. Да и спорить не стану, дурень и есть.

– Ну, рыжий, держись! Давно тумаков не получал? – бросился к дружку, уж протянул руку ухватить за рукав, да застыл…

У ворот домка, опричь которого вздумали ругаться, сидела девица, да пригожая такая, кудрявая. Щечки у ней круглявые, глазки голубенькие да вострые. Посмеивалась над парнями, орешки лущила.

Ероха продышался маленько и приосанился, опояску оправил. Приметил, что и Проха грудь колесом выгнул, поглядывал на красавицу. С того Ерофей двинулся поближе к дружку своему заполошному и прошептал:

– Иди отсель, иди немедля. Я первый ее увидал.

– Сам иди. С чегой-то я должон? – и пнул тихонько в бок локтем.

На девку смотрели улыбаясь, красовались обое. Да и она отвечала улыбкой, прыскала в ладошку, вроде как робела. Но глазки так и сияли, будто подмигивали молодцам.

– Здрава будь, славница, – Ероха поклонился урядно. – Чьих будешь?

– И тебе не хворать, – а голос такой чистый, звонкий. – Так десятника Пряхина дочка. Ульяна я.

Проха оттёр плечом дружка и кинулся к девушке:

– Я Прохор Средов, сам десятник у боярина Сомова. Слыхала о таком?

Ероха подлез, да и принялся болтать, будто дергал кто! Девушка-то дюже понравилась: говорливая, улыбчивая, не гордячка и разумница – не пустые гляделки пялила. Промеж всего видел Ерофей, что и Проха глазами засверкал, будто в плечах шире стал.

Ероха смотрел на дружка и Ульянку, думая, что наново все закрутилось. Что опять и он, и Проха на одну девку загляделись и …

– Прошка, пошёл я, слышь? – глянул на девушку-красавицу, вздохнул глубоко, решив отдать другу то, чего ждали обое не один и не два годка, об чем ругались ругательски и печалились. – Долго-то не сиди, простынешь, – и поворотился, зашагал.

Нежданно Ульяна встряла:

– Куда ж ты, Ерофей? Токмо пришел и уже сбегаешь? – встала с лавки, косу принялась теребить.

Ероха глаза распахнул на всю ширь, удивлялся, что отпускать не хочет. А тут Проха:

– Забыл я. Дело есть спешное. Оставайся нето, – шапку нахлабучил на голову сердито и уж двинулся уйти.

Однако далече не утёк. Едва с Ерохой поравнялся, как калитица малая скрипнула, и со двора вышла еще одна Ульянка! Вот тут-то и случилось с Ерофеем помутнение; он уж и поморгал, и головой потряс, а вторая Уля исчезать ну никак не хотела.

– Матерь божья, царица небесная… – прошептал Проха, опять шапку с головы стянул. – Ерошенька, ущипнул бы что ль. В глазах-то рябит.

А две Ульяны возьми, да засмейся! И громко так, весело, аж птахи малые с кустов прыснули!

– Танюша, глянь, никак спужались? Ой, умора!

– Улюшка, твоя правда, спужались. Не инако близных* еще не встречали.

Ероха взглянул на дружка да понял сей миг – свезло! Свезло так, как и представить не мог, уповать не смел! Подумалось, что бог дал больше, чем просил у него. А уж когда Проха шептать начал на ухо, так и навовсе уверился:

– Ерошка, глянь, у Татьянки-то родимое пятнышко на щеке. Красивое, будто слеза малая под глазом.

Ероха и задышал легшее. А как инако? Уленька уж дюже понравилась, а на слезу под глазом пущай Проха любуется. И так хорошо стало, так отрадно, что Ерофей принялся балагурить: девах насмешил, Проху до икоты довёл и сам едва не издох от смеха.

И то верно! К чему печалиться, ежели жизнь повернулась нарядным боком? Сколь ее дадено-то, чтоб рыдать да грустить? Смех-то всяко лучше слез.

Домой возвращались позднёхонько: дурные оба, счастливые. Вошли во двор хором Зотовских, прокрались меж терема малого и избы ратной, хотели уж нырнуть в темень сеней, да услышали голос Власия:

– Рябинка, ты почто из ложницы ушла? Знаешь ведь, не люблю, когда одного оставляешь. Глаза открыл, а тебя нет. – Такого-то голоса Ероха и не слыхал от боярина: ласковый, тихий, а промеж того и ревнивый.

– Власушка, ну что заполошился? В доме жарко, так я продышаться. Ты иди, иди, любый. Скоро я. – После тех слов Ероха и навовсе изумился: чтоб сама Елена Ефимовна, да вот так говорила? И любый, и Власушка…

– Гонишь меня? Рябинка, да что с тобой? Ты здорова ли? – А голос у Власа тревожный стал, аж зазвенел в темноте ночной.

– Здорова! И чего прилип?!– Ероха услыхал возню за углом хоромцев, а потом и смех боярыни. – Влас…Влас, удушишь… пусти, увидят… Здорова я, любый. Непраздна. Зимой, даст бог, разрешусь.

Проха, стоя за спиной друга, всхрюкнул и треснул Ерофея кулаком промеж лопаток, мол, вон оно как. А Ероха и не ответил, слушал, как Власий засвистал громко, будто подлеток, как засмеялся, как боярыня Елена укоряла его шутейно, ругалась и просила спустить с рук.

– Отпустить? Ну, нет, Рябинка. Я ж не дурень какой, чтоб счастье свое из рук выпускать. Однова уж выпустил, насилу вернул. Терпи теперь!

Проха хохотнул тихонько, глядя на то, как боряин несет на руках жену, будто юнец ошалевший, а Ероха задумался, высказал тихо:

– Вот что, Прошка, ты как хошь, а я поутру сватов зашлю к Пряхиным, Ульяну за себя стану просить. Прав Власька, упустишь, потом не вернешь. И что за жизня будет? Темень непролазная, да тоска. Жил один, один и умер, не оставил ничего, окромя сундука. Никто не вспомнит, никто свечки в церкви не поставит за упокой. Бог токмо указывает, на кого глядеть, а ужо твое дело – прихватить и не отпускать счастье свое. Что? Что лупишься, рыжий?

– А чего ж не лупиться на родню будущую, а? – Проха хохотнул. – Я и сам сватов к Пряхиным пошлю за Татьянкой. И станем мы с тобой, Ерошка, свояки. Чаю, к сентябрю и свадьбы справим, ежели отлупа не получим.

– Ништо, не боись. Отлупа принимать не станем. Нас в дверь погонят, а мы в окно полезем. Сдюжим! Одна беда – любоваться до конца дней рожей твоей ехидной, – Ероха хлопнул дружка по плечу. – Ладно, видал я кой-чего и похуже.

Посмеялись малое время и полезли в ратную избу ночевать, оставили за спиной светлую майскую ночь, а вместе с ней и печаль дневную, что так отрадно сменилась надеждой, засиявшей обоим опричь небольшого подворья десятника Пряхина.