Глава 30. Покой нам только снится!

— Ну ладно, признаю, был не прав, — сварливо сказал Фильц, перекладывая бумаги, и Видо посмотрел на него со счастливым умилением — все-таки как хорошо, что некоторые вещи неизменны! Солнце встает на востоке, птицы несут яйца, Фильц ворчит. — Ваш ведьмак удивил даже меня. Но что еще важнее, он удивил кота, а потом и вы добавили. Надеюсь, летально и окончательно?

— Во славу Господа, — с невероятным удовлетворением подтвердил Видо. — Теперь Ясенецкий сможет сам решать, идти ли на службу в Орден, хотя, мне кажется, ему там самое место! С такой твердостью…

Он запнулся, понимая, что назвать герра аспиранта твердым в вере — это даже не преувеличение, а попросту абсолютная неправда.

— С таким упрямством и непочтительностью к авторитетам, вы хотели сказать? — ехидно подхватил Фильц. — О да, самое место! Не представляю клирика, который сможет мириться с таким ассистентом. Хотя… возможно, и представляю.

— Вы же понимаете, господин Фильц… — Видо улыбнулся, хотя радость, бурлившая в нем, слегка поблекла. — Никто не оставит ведьмака седьмого ранга в провинциальном городке. Что ему тут делать? Двор мести и помогать котов осматривать? А мне путь обратно закрыт.

— Пока закрыт, — с намеком сказал Фильц.

— Пока или вовсе — это не мне решать, — пожал плечами Видо. — Но я рад, что сегодня все получилось именно так. Он устоял, Та Сторона проиграла, эту победу мы делим с Господом! Вот Клауса жаль…

— Бедняга, — кивнул Фильц. — Глупая смерть и паршивая до чрезвычайности. Теперь даже на том свете со своей зазнобой не встретится, она-то в рай попадет как безвинная мученица, а он — совсем наоборот. Но, кстати, насчет пути! Придется вам стряхнуть пыль нашего городишки с тех умений, которые вам преподал генерал-патермейстер Фальк. Я не успел сказать, а ведь как раз перед визитом кота в капитул приехал курьер. Срочный пакет из канцелярии обермейстера Шварценлинга, и, поскольку письмо не личное, я взял на себя смелость его вскрыть.

— Говорите… — Видо откинулся на спинку стула и подумал, что дождаться кофе очень сложно, однако знание, что этот кофе будет вкусным и сладким, невероятно скрашивает ожидание.

— Вы не поверите, — скривился Фильц. — Я сам три раза перечитал, думал — бред какой-то. Мало ли, вдруг мой почтенный коллега смертельно пьяным писал или вообще рехнулся? Но нет, все знаки и метки на месте, подлинность подтверждена.

— Да говорите уже! — Видо подался вперед, по спине пробежал холодок дурного предчувствия.

— Шварценлинга съели волки, — заявил Фильц с видом человека, который говорит полную чушь, знает это, но что поделать!

— Те же самые, что до этого загрызли патермейстера Вольфа? — поразился Видо, и Фильц ответил ему непроницаемым взглядом.

— Увы, подписи они не оставили. Обермейстер поехал расследовать его смерть, и… дальше никто ничего не знает, кроме того, что тела обермейстера и трех его сопровождающих нашли на лесной опушке. В таком виде, что хоронить их будут в закрытом гробу из уважения к чувствам близких. Вам же предписано выдвинуться в Ластенмарк и произвести расследование.

— Почему мне? — спросил Видо в полном ошеломлении.

— А кто еще в нашем обермейстерстве является истинным клириком, держит отряд в двенадцать человек вместо обычной полудюжины и вдобавок имеет опыт расследований?! — напоказ удивился Фильц.

— Я был всего лишь адъютантом! — возопил Видо.

— Зато у лучшей ищейки Ордена, — парировал секретарь. — Вот, ознакомьтесь с приказом. Подписан патермейстером Вальдесом, временно исполняющим обязанности окружного обермейстера. Чрезвычайные полномочия, все как положено. Опять же, город — графский, под сеньоратом ее светлости маркграфини Клотильды фон Ластенгольф. Отправь туда обычного клирика из простонародья или даже мелкого дворянства, он, конечно, авторитетом Ордена прикроется, но отношение к нему среди городской верхушки все равно будет соответствующее. А вы с ее светлостью в титуле почти равны, что расследованию безусловно на пользу.

Видо очень захотелось выругаться. Он никогда не позволял себе дурнословья, но тут прямо потянуло — по-черному, чтобы у дежурного рейтара уши свернулись… Он, конечно, устоял перед искушением, но точно знал, что вернется оно еще не раз. Самостоятельное инквизиторское следствие в чужом городе! И что у них там за волки такие, что питаются клириками, словно зайцами?!

— Я так понимаю, вы со мной не поедете? — уточнил он вслух больше для проформы. — Надо же и здесь кому-то делами заниматься. Сколько вам людей оставить? И, кстати, ради Господа, где вы взяли ружье?! Никогда его у вас не видел!

— А вы знаете все, что хранится у меня в шкафах? — усмехнулся секретарь. — Позвольте усомниться. «Штуцер» этот еще мейстер Юнге забрал у одного наемника, тот проезжал через наш город, нажрался в трактире до полного изумления и начал им размахивать. Мы как раз поблизости там были, скрутили дурака и оштрафовали на орудие нарушения порядка, чтобы не пристрелил кого грешным делом. Вразумить, правда, не удалось. Дурак продолжил дурить, и ему в трактире голову проломили, когда он снова туда заявился. А «штуцер» нам остался. В документах я его не показывал, это ведь не улика, к орденской службе не относится, но вещь-то хорошая, полезная. Юнге и велел его приберечь на всякий случай. Мда-а-а… — Фильц вздохнул. — Самого Юнге уже нет, а ружье пригодилось, хороший совет оказался. Свечу за Юстаса сегодня поставлю и шнапса выпью.

Видо присмотрелся — секретарь до сих пор был бледен и, кстати, странно разговорчив, раньше он таким личным не делился.

Ему снова стало стыдно. Фильц оказался прав, за решение патермейстера Моргенштерна охотиться на кота едва не расплатился весь капитул — и рейтары, и прислуга, и секретарь, человек подчеркнуто мирный, но вовсе, как оказалось, не трус. Да что там, не всякий клирик решился бы вступить с полудемоном в такое противостояние!

— Я вам очень благодарен, — сказал Видо то, с чего, по правде, следовало начать разговор. — Подам рапорт о награждении за доблесть…

— Меня? За доблесть?! — изумленно воззрился на него секретарь. — Да Господь с вами, еще чего не хватало! Подумаешь — разок пальнул, в нашей службе чего только не бывает! Если за каждый выстрел награды ждать, Орден разорится. И люди мне, кстати, ни к чему. Забирайте всех, вам нужнее.

— Приятно, что вы обо мне беспокоитесь, — не удержался Видо, чтобы слегка его не поддразнить. — Но, если что, патермейстера вам нового пришлют, не переживайте.

— И не думал переживать, — отбил выпад Фильц. — Но третий съеденный клирик — это уже слишком нехорошо для репутации Ордена! А кроме того, представляете, сколько отчетов мне придется писать о вашей гибели и как сложно будет сдать дела новому мейстеру в отсутствие прежнего? У Шварценлинга хоть заместитель есть! И то секретарь покойного обермейстера наверняка сейчас жалеет, что волки его не сожрали вместе с патроном, прости Господь беднягу!

— Хорошо, возьму всю дюжину, — вздохнул Видо. — То есть уже десять оставшихся. Вряд ли капитан так быстро найдет Клаусу и Фрицу замену. И то еще нужно узнать, все ли в состоянии ехать!

— Ведьмака своего прихватите, — вдруг посерьезнев, посоветовал Фильц. — И девицу Еву-Лотту. Девочка, конечно, молоденькая, ремесла нашего толком не нюхала, но сегодня хорошо себя показала, а личный лекарь вам не помешает. Рану залечить, а то и зелье какое проверить… Да просто попробовать, чем вас на постоялых дворах и в гостях потчевать станут!

— С этим я даже спорить не стану, — согласился Видо. — Генерал-мейстер везде возит своего экспертуса по зельям и алхимии. Но Ясенецкий мне зачем?!

— Как зачем? — ухмыльнулся Фильц. — Графский сын, который из дома не выезжает без личного кофешенка, выписанного аж из Московии, — это же прелесть, что за маска! Никто вас не воспримет всерьез, если вы притащите на расследование свиту из кофешенка и хорошенькой ведьмочки с во-от такими достоинствами! — Он обрисовал в воздухе нечто, напоминающее очертаниями виолончель. — Опять же, язык у вашего протеже подвешен, с людьми он ладит, вдруг что-то выспросит или заметит свежим взглядом? А пока народ будет судачить о ваших аристократических привычках и его варварских манерах, у вас появится время присмотреться, что же там такое творится. Если уж самого Шварценлинга сожрали, то вам лишняя осторожность и подавно не помешает.

— Благодарю вас, господин Фильц, — подумав, кивнул Видо. — Это… в самом деле отличный совет. Хотя не очень пока представляю, как все оформить. Я же не могу принять его на службу Ордену! Просто не имею права привести к присяге! Был бы у него ранг второй или третий… да хоть бы даже четвертый — мы бы оправдались исключительными обстоятельствами. Но седьмой требует присяги в Главном капитуле, а для этого нет времени, да и…

— Да и не отпустят его в таком случае обратно, — подхватил Фильц. — Без вас найдутся охотники на такого ассистента, и самого Ясенецкого при этом особо спрашивать не станут. А он господин с характером, способен взбрыкнуть, и чем это закончится, один Господь ведает. Нет уж, такого жеребчика к узде нужно приучать постепенно, чтобы он сам согласился променять положение вольного ведьмака на орденский знак и все, что к тому полагается.

— Господин Фильц, вы как будто в самом деле о неразумном животном говорите, — поморщился Видо. — Герр аспирант весьма неглуп, он сможет сделать верные выводы и последовать той дорогой, на которой ему гарантированы привилегии и защита. Что до выбора куратора, то вам ли не знать, что мнение ведьмака учитывается тем основательнее, чем выше он рангом, так что Ясенецкого уж точно не станут принуждать к неприятному ему партнерству.

— Вы еще попробуйте ему это объяснить, — хмыкнул Фильц. — Мозги у него имеются, что правда, то правда. Только вот к ним прилагаются нахальство, как у нашей новой кошки, и упрямство, как у нашей новой козы. Поневоле увидишь перст провидения в том, что они попали в капитул все вместе. А что до принятия присяги, так это пока и не нужно. Вы же все равно обязаны провести ему освидетельствование, выдать знак и лицензию. Вот и возьмите его после этого на службу не орденским ведьмаком, а в частном порядке — тем же кофешенком. Я бы предложил его секретарем зачислить, да ведь позору не оберемся — он перо до сих пор едва в руках держит, даже это, усовершенствованное!

— Полагаете, согласится? — задумался Видо, про себя уже решив, что идея и вправду превосходная.

В сознание непрошено прокралась мысль, что ему необходимо присутствие Ясенецкого, и далеко не только по тем причинам, которые озвучил Фильц. Если московит знает, о чем говорит, и действительно может справиться с этими приступами… Господи, как же восхитительно перестать думать о них, как о безумии! Просто приступы. Вроде подагры, мигрени или морской болезни. Неприятно, однако дело совершенно обыкновенное!

Так вот, если Ясенецкий способен помочь от них избавиться, то задержать его при себе на нужный срок становится вопросом жизни и смерти! А в дороге и во время расследования у них будет время!

Это стоит любых кар от Главного Капитула, когда выяснится, что патермейстер Моргенштерн не сразу подал сведения о семиранговом ведьмаке и вообще всей этой истории. Кары Видо переживет! Неважно, разжалуют ли его до унтермейстера, отправят в подчинение в другой капитул или вообще сошлют в архив. Карьеру можно сделать заново, Орден не разбрасывается истинными клириками, если те не совершают чего-то абсолютно ужасного и недозволенного. Зато у него появится шанс на спасение от этой мерзости!

— Как мы уже определили ранее, ваш протеже не дурак, — усмехнулся Фильц. — И наверняка сообразит, что с его стороны отказать вам в такой незначительной услуге невежливо и неразумно. Хорошим отношением будущего имперского графа не разбрасываются даже семиранговые ведьмаки! Да и если не брать в расчет соображения меркантильные, с чего ему отказываться? Прогуляется, посмотрит красивый город Ластенмарк, а то Вистенштадт он не видел и увидеть толком не успеет. И всего-то забот — варить вам кофе, трепать языком и поглядывать по сторонам — что в этом такого, чего он и так не делает сейчас? Хотите, я с ним сам поговорю?

— Не стоит. — Видо качнул головой. — Если уж я прошу его об услуге, эта просьба должна исходить от меня, иное неучтиво. И вы правы, ему будет чрезвычайно полезно побывать в обществе, пусть и провинциальном. Для начала так даже лучше! Хотя я не могу назвать его манеры варварскими, некоторая шлифовка им не помешает. А в свободное время я смогу полнее познакомить его с особенностями нового статуса. Но… мы ведь так и не знаем его направление! — вдруг вспомнил он важнейшую вещь, которую совершенно упустил из виду. — Конечно, теперь можно провести полную проверку, но эксперименты требуют времени!

— Да не все ли вам равно? — пожал плечами Фильц с возмутительным равнодушием. — Он ведь урожденный, верно? Ни Мария Герц, ни Сухоручка ему дар не передавали, контракта он не заключал, значит, получил силу при рождении, а инициация случилась то ли при переходе в наш мир, то ли от потрясения, когда его чуть в жертву не принесли. Поздновато, конечно, но всякое бывает, может, дело как раз в его высоком ранге — сила дольше копилась и созревала. В лицензии запишите его пока артефактором — на основании созданной руки! А там как проявится что-нибудь еще, так дополните. Инициация-то у него прошла?

— Я чувствую его силу, но не могу понять, с чем она связана, — признался Видо. — Вы снова правы, живой артефакт — это данность, с которой уже можно иметь дело. К тому же артефакторов обычно не боятся, и даже если начнутся новые выплески, это не вызовет у окружающих страха. Зато всем будет понятно, почему он меня сопровождает — проходит испытание перед присягой в Ордене и выслуживает рекомендации. Даже не обязательно представлять его как моего кофешенка, если это покажется герру Ясенецкому недопустимым или неприятным.

— Ну так давайте позовем и спросим…, а вот и он — легок на помине! — обрадовался Фильц, когда после стука дверь допросной распахнулась, и предмет их разговора появился на пороге с подносом, на котором дымилась пара кофейных чашек и стакан глинтвейна — явно для Фильца.

… — Ходить за вами хвостом, варить кофе и рассказывать всем желающим, как в дикой Московии медведей запрягают в кареты? — уточнил Ясенецкий, выслушав их, и преспокойно заявил: — Запросто!

— Но… раньше вы отказывались, — несколько растерялся Видо. — Не поймите превратно, я чрезвычайно рад, что вы согласились! Просто не понимаю, что с вашей точки зрения изменилось в моем предложении?

— Степень пользы, которую способно принести мое присутствие, — сообщил Ясенецкий. — Вы же сами сказали, что мы едем выяснять обстоятельства чьей-то смерти. Раз вы берете меня с собой, значит, вам нужна помощь, а что еще я могу, кроме как обеспечивать вас приличным кофе и отвлекать на себя излишне любопытных болтунов, пока вы станете работать? Ну а если это нужно, с какой стати я буду упираться копытами и отказываться делать то, что и так делаю здесь, в капитуле?

Фильц хмыкнул с непередаваемым ехидным удовлетворением. Видо, практически слово в слово услышав то, что несколько минут назад говорил секретарь, едва не поперхнулся. Порадовался, что этого не случилось, потому что поперхнуться таким кофе было бы кощунством!

Безумно ароматный, источающий запахи корицы, карамели и еще чего-то пряного, праздничного, а главное, идеально сладкий и густой — он как будто сам проскальзывал в горло, и Видо с трудом заставлял себя не осушить чашку одним махом, словно жадный ребенок. Да только ради такого кофе стоит…

Он прищурился, едва не застонав от наслаждения, и Ясенецкий, поймав его взгляд, слегка улыбнулся — понимающе и одобрительно, совершенно без насмешки, просто как человек, отлично выполнивший какое-то дело и по праву этим довольный.

— Вы совершенно правы, — признался Видо, сделав очередной глоток. — Ваша роль, в основном, будет состоять в отвлечении внимания.

«А еще, — подумалось ему, — я очень надеюсь, что вы сможете совершить для меня чудо. Вы уже совершили одно, доказав, что можете устоять перед соблазнами Той Стороны. Не поддались на посулы и угрозы фамильяра, помогли мне, а тем самым спасли нас всех. С моей стороны в высшей степени недостойно требовать еще чего-то, особенно после того, как я с вами поступил. Но я все же надеюсь на помощь, которую вы мне пообещали. Кажется, больше мне надеяться просто не на что. Конечно, Господь привел вас в этот мир не ради моего спасения, не настолько я самонадеян, чтобы так думать. Но кто может постичь все Его замыслы? Вдруг там и для меня нашлось место, когда Он определял вашу участь?»

— И не вздумайте снова отказываться от жалованья кофешенка, — сварливо заявил Фильц, перекладывая бумаги на столе. — На этот раз я сам готов настоять, чтобы герр патермейстер выдал вам аванс, и прошу потратить его на должный гардероб. Младший граф Моргенштерн не может явиться в обществе со свитой, состоящей из дворника и деревенской ведьмы, нам придется сделать хотя бы попытку выдать вас за приличного человека.

— Заранее вам сочувствую, — сказал ведьмак так серьезно, что Видо не сразу заподозрил насмешку. — Боюсь, что делать из меня приличного человека в понимании вашего общества — сизифов труд. Но попробовать не откажусь и обещаю напрячь все свои способности к маскировке.

* * *

Далекий колокол ударил к вечерней молитве. Покидая допросную, Видо перекрестился и привычно зашептал слова «Милосердия Господня». В часовне лежало тело Клауса, приготовленное к погребению, так что идти туда для молитвы пока не следовало. Нельзя отпевать самоубийцу или молиться над его телом. В часовне же его разместили, чтобы Видо перед похоронами мог совершить над телом экзорцизм — предосторожность отнюдь не лишняя для того, кого погубила Та Сторона. Если бы нашлись доказательства, что Клаус действовал в помрачении рассудка, его могли бы признать невиновным в тяжелейшем грехе самоубийства, но, увы, отчаяние и утрата надежды на милость Господню таковыми обстоятельствами не являются. Напротив, они лишь утяжеляют грех, это как бросить оружие в бою с Той Стороной.

Видо вздохнул. Он боялся признаться себе, что участь Клауса пугает его куда больше обычной смерти. Смерть — лишь ступенька в объятия Господа, если ты был Ему верен и жил согласно Его заповедям. Но безумие… Это темная дорога, ведущая во тьму еще более кромешную, от которой может освободить лишь смерть, приходящая как милосердие Господне.

Он оглядел передний двор и заметил на крыльце главного здания сразу две фигуры. Капитан, стоя у перил, курил трубку, меланхолично разглядывая почти пустой двор, только караульные устроились на привычном месте. А рядом с фон Гейзелем прямо на верхней ступеньке сидел Ясенецкий и…

Видо присмотрелся и изумился. Когда ведьмак попросил выдать ему кое-что из личных вещей, хранящихся в капитуле, они с Фильцем не нашли для этого никаких препятствий. Видо полагал, что речь идет о книге или том странном устройстве из незнакомого материала, но Ясенецкий заявил, что учебник ему ни к чему, а коробочка под названием «ай-фон» требует чем-то ее заряжать, для чего нет никакой возможности. Зато забрал сумку, серебряное огниво и клубки пряжи, которые сейчас разноцветной кучей лежали у него на коленях!

— Я полагал, вы купили это для вашей бабушки! — удивленно сообщил Видо, подходя ближе. — Не подумайте дурного, в вашем занятии нет ничего предосудительного, просто оно… некоторым образом с вами не сочетается.

— Моя бабушка в качестве досуга предпочитает играть на рояле, а также в карты и «Доту», — наполовину понятно ответил ведьмак, ловко вывязывая крючком очередной ряд петель — сейчас нить в его руках была золотисто-желтой, словно сахарный леденец, но перед нею уже темнела мшисто-зеленая полоса. — Она виртуозно расписывает преферанс, а уж как она тащит катки — и тем, и другим залюбуешься! Но крючок и спицы, боюсь, она не держала в руках никогда в жизни.

— Кто же тогда вас учил? — вежливо удивился Видо. Рядом с Ясенецким стояла полупустая чашка кофе, из которой тянуло уже привычным вкусным запахом. Разве что пряностей в этом аромате Видо не заметил, кажется, кофе был чистым. — И… почему вы занимаетесь этим здесь? Не у себя, не в гостиной хотя бы… Просто… там было бы удобнее, разве нет?

Он вдруг смутился, показалось, что это естественное любопытство выглядит неучтиво и вульгарно. Вон, капитана такое соседство ничуть не удивляет, пыхает себе табачком… Впрочем, а что вообще способно удивить матерого вояку?

— У меня нет балкона, — так же непонятно пояснил Ясенецкий. Положил вязание на колени, поднял на Видо взгляд и дружелюбно сказал: — Я могу рассказать, но это займет несколько минут. Вы не против?

— Ничуть! — поспешно заверил Видо и встал у перил с другой стороны.

— Меня научила одна женщина, — неторопливо начал Ясенецкий. — Я привык считать ее кем-то вроде тетушки, но на самом деле она нам не родственница. Хотя и родной человек. Сложно, да, но так бывает. Мои родители погибли, когда мне было шесть. Они увлекались альпинизмом… горными восхождениями. Несчастный случай, даже тел не нашли.

— О… — тихо отозвался Видо. — Я сожалею…

Ясенецкий кивнул и снова взялся за крючок, сменив нитку, и на этот раз взял светло-зеленую, как весенняя трава.

— Бабушка тогда слегла, — сказал он спокойно, будто о самых обыденных вещах. — Единственный любимый сын, такая же любимая невестка — у нее в один день не осталось никого из родных, кроме меня. Она могла вставать, просто не хотела. А я… Я замолчал. До этого был нормальным ребенком, болтал без умолку, а тут — как отрезало. Отто Генрихович к нам на время переселился тогда. Взял на себя вообще все, от расходов до всяких бытовых забот. И, конечно, пытался помочь нам пережить горе… Но если с бабушкой у него постепенно стало получаться, то я просто молчал и целыми днями сидел у себя в комнате. Даже не читал, хотя уже умел и очень любил. И тогда Отто Генрихович привел к нам домой Розу… Розочку Моисеевну.

Он как-то странно сказал имя этой дамы, Видо услышал нежное «Розхен», хотя готов был поклясться, что Ясенецкий произнес иные звуки. Впрочем, неважно, Розхен — это было очень трогательно и понятно. Видо сразу представил милую уютную фрау, способную позаботиться о несчастной старушке и осиротевшем ребенке. Накрахмаленный чепчик, ласковая улыбка…

— Розочка Моисеевна всю жизнь проработала бухгалтером на крупном предприятии, — продолжал ведьмак, и видение образцовой домохозяйки поблекло и заколебалось перед внутренним взором Видо. — Она курила сигареты — правда, в янтарном мундштуке, варила крепчайший кофе раз пять в день и очень ярко ругалась на нескольких языках. Пекла пироги — сначала получалось ужасно, потом мы привыкли, а потом она научилась. Рассказывала бабушке, что ее, бабушкины, любимые поэты Серебряного Века — негодяи и мерзавцы. Бабушка это и сама знала, разумеется, но не могла не спорить. Еще она принесла к нам домой кошку, которая бегала по роялю, если не закрыть крышку, и висела на шторах. Шторы пришлось поменять, ковры — тоже, бабушка и Розочка Моисеевна три недели спорили о новой обстановке, призвали арбитром Отто Генриховича и помирились на том, что мужчины ничего не соображают в домашнем уюте. Заодно решили сделать ремонт, и как Розочка Моисеевна гоняла рабочих — вы бы слышали!

Видо невольно улыбнулся, хотя речь шла о грустных вещах. Умом он это понимал, но… Ясенецкий рассказывал так, словно все это уже не вызывает у него никакой боли.

— В общем, постепенно все наладилось. И со мной — тоже. Розочка Моисеевна не заставляла меня говорить, не пыталась как-то подействовать, она просто говорила со мной сама. Когда мы ходили гулять и по магазинам, она что-нибудь рассказывала, иногда спрашивала, но я молчал — и она говорила дальше. Я стал приходить на кухню, и Розочка Моисеевна объясняла, что и как она готовит. Это пироги у нее поначалу не выходили, а вот фаршированная рыба получалась просто чудесная! А еще Розочка Моисеевна вязала. Шарфики, перчатки, носки — всякую приятную мелочевку. У нее была огромная корзина с клубками. Я сначала просто перебирал их, катал в пальцах, складывал на ковре фигуры… Вы вот присматривались, что все нитки — разные? Пушистые, колючие, гладкие. Теплые на ощупь и прохладные… А потом однажды попросил показать, как связать шарф бабушке в подарок. Вслух попросил. Бабушка в это время играла «Лунную сонату», и я помню, как у нее застонали клавиши под пальцами. Она тут же начала играть дальше, чтобы я не испугался и не замолчал опять, а Розочка Моисеевна сказала, что сначала нужно выбрать самые красивые нитки, любые, какие мне нравятся, а уже под них подбирать крючок…

Он замолчал, взял чашку со ступеньки, сделал глоток и поставил ее обратно. У Видо самого в горле пересохло, он сглотнул и спросил хрипло:

— И вы снова стали говорить?

— Ну да, — кивнул Ясенецкий. — Тут как раз и в школу идти пришлось, удачно все получилось. Бабушка, правда, предлагала перейти на домашнее обучение, очень беспокоилась, как я там буду, не обидят ли меня… Она за меня до сих пор боится. — Он запнулся, дернул уголком рта, крючок в пальцах на несколько мгновений остановился, но тут же снова пошел ровно и плавно. — К счастью, Отто Генрихович и Розочка Моисеевна ее отговорили. Сказали, что мне нужно общаться с другими детьми, нельзя всю жизнь просидеть дома. Алалия — это временная немота так называется — у меня совсем прошла, но вязать я научился. Мне это в самом деле нравится. Вязать и готовить — очень приятные занятия, почти медитация…

— Медитацио? — повторил Видо.

— Погружение в себя, — пояснил Ясенецкий. — С религией у меня сложно, сами знаете, молиться не умею, да и смысла не вижу. Медитация — подобие молитвы, только обращенной не к богу, а внутрь себя. И очень помогает при этом делать что-то руками. Дома я каждый вечер садился на балконе, смотрел на городские огни и подводил итоги дня. Пил кофе, вязал или плел что-нибудь, думал… Недолго, конечно, график у меня всегда был насыщенный, много дел, все хочется успеть… Но, если иногда не останавливаться и не вспоминать, куда бежишь и ради чего, можно свернуть не туда. И вот знаете, герр патермейстер! — Он поднял взгляд от вязания и пристально помотрел на Видо. — Я постараюсь осознать, что прямо сейчас не могу вернуться домой. Но мириться с этим не хочу и не буду. А еще я не собираюсь мириться с тем, что этот долбаный кот отнял у меня вообще все. Не только близких, но и привычную жизнь. Хорошую, правильную жизнь, которую я так старался построить! И я намерен вернуть себе все, что смогу. — Ясенецкий отпил еще кофе, а потом растянул пальцами широкую вязаную полосу, критически осмотрел ее и нацелился на клубок тыквенного цвета. — Герр капитан не против, чтобы я тренировался с его людьми. Уроки айкидо взамен уроков верховой езды и фехтования. Кстати, Йохан Малой у вас талант. Я серьезно, парень чутьем понимает такие вещи, до которых я долго доходил с очень хорошим учителем! Я, конечно, не так много смогу ему дать, сколько сам получил, но постараюсь, а там как выйдет. Еще вот кофе… Никто же не мешает мне пить кофе вечером, даже если нет балкона. Ваше крыльцо его прекрасно заменяет, если вы не против, конечно. Зимой перейду в гостиную, наверное…

«Зимой вас уже не будет здесь, — почему-то грустно подумал Видо. — Несколько месяцев скрывать от Ордена ваше присутствие я точно не смогу. Так что предаваться размышлениям вы, герр Ясенецкий, будете в столице и совершенно в ином обществе».

— А еще я могу связать шарфик, если уж задумал его связать, — продолжил ведьмак, поглаживая мягкие разноцветные клубки, словно котят или щенков. — Вернусь я или нет, но зима наступит в любом случае, и шарф мне пригодится. Даже предполагать не хочу, чем у вас тут лечат простуду!

— Шнапсом, — уверенно сообщил капитан. — И горячим пивом.

— Травами на меду! — возразил Видо. — Все не так плохо, как вам представляется! Тем более теперь, когда у нас есть ведьма!..

— Даже две ведьмы, — подтвердил Ясенецкий, покосившись на опустевшую чашку. — А если считать ту, что в подвале, то и вовсе три. Одна живая и настоящая, вторая — кошка, третья — мертвая и в разобранном состоянии. Полный комплект на любой вкус. И один ведьмак. — И вдруг фыркнул: — Я — ведьмак! Не могу поверить, хоть убейте! Ведьмак, дворник, бариста… то есть кофешенк. Ну вот как меня так угораздило, а? Что мне теперь со всем этим делать?! Что я вообще могу и должен делать, если я — ведьмак?!

— Сварите еще кофе, герр Ясенецкий, — тихо сказал Видо. — И покрепче, если вас не затруднит. А потом все-таки пойдем в гостиную, подальше от лишних ушей, и я расскажу вам все, что мне известно. Что вам с этим делать и как теперь жить. Свое рукоделие можете взять с собой. Вы правы, зима придет непременно, и к ней следует приготовиться