Глава 29. Вам кофе сразу, после или нафиг?

Во дворе капитула пахло грозой. Буря сломала несколько липовых веток, брусчатка была усыпана изодранной, как после града, листвой, и Видо подумал, что Ясенецкому придется потрудиться, возвращая двору обычную чистоту. Мысль была такой нелепой и несвоевременной, так не подходила ко всему, что здесь только что произошло, что Видо повторил ее про себя, почти наслаждаясь глупостью подуманного.

Ну да, что в этом такового? Всего лишь ведьмак седьмого ранга с метлой и шваброй… Днем он отказывает демоническому фамильяру, а вечером метет двор, ругаясь, что натоптали всякие… Впрочем, Ясенецкий никогда на это не ругается, во всяком случае, Видо не слышал. Просто пожимает плечами и приводит все в порядок со своей неизменной добродушной улыбкой. Может, он святой?

Эта была уже вторая дурацкая мысль, более того, от нее веяло опасным свободомыслием на грани ереси. Святых ведьмаков не бывает, и уж точно святые — они не такие. Совсем. В принципе. Но ведь герр аспирант отказал фамильяру, почти демону, а у кого еще хватило бы на это силы духа, решимости, благочестия?

«Только вот благочестия там не было и в помине, — поправил себя Видо. — Я же сам все слышал. Решительность — да, еще гордость, даже гордыня, и какая-то странная логика, и самая обычная рассудительность, но только не благочестие. А ведь вера в Господа — единственное, что способно защитить от козней Той Стороны! Я всю жизнь полагал это догмой, и вот, своими глазами увидел ее нарушение…»

Ему было мучительно стыдно даже просто посмотреть в сторону московита, именно поэтому Видо заставил себя поднять голову и найти взглядом Ясенецкого. Тот медленно ходил по двору, занимаясь какими-то совершенно незначительными и ненужными сейчас делами. Собрал разлетевшиеся метлы, поправил крышку колодца, поднял опрокинутую бочку…

Видо глубоко вздохнул, наслаждаясь возможностью снова делать это свободно. Безумие, удушье и страх смерти отпустили — надолго ли? Впрочем, ему теперь хватит любой отсрочки, чтобы все сделать как надо. Наконец-то взглянуть в лицо собственному страху, неверию, отчаянию. Взглянуть — и принять свою судьбу. «Господь мой, благодарю тебя за милость, — четко проговорил он про себя. — Несказанную милость увидеть волю твою в действии и защиту твою над нами, грешными. И еще благодарю тебя, Господь, за него… безбожника, сегодня явившего мне силу и правду твою…»

Благодать внутри молчала. Не колыхалась привычным золотистым маревом, не согревала знакомым желанным теплом. Видо был пуст, словно давно пересохший колодец. И это, конечно, тоже был знак.

Подошел Курт фон Гейзель, присел рядом на крыльце, вытянув длинные ноги. Покосился на Видо, снял с пояса фляжку и молча протянул ему. Видо принял с благодарностью, открутил пробку и глотнул шнапс как воду — тот обжег горло, провалился в желудок и уже там полыхнул по-настоящему. Сделав три глотка, Видо вернул флягу капитану, и тот, запрокинув голову, допил остаток. Выдохнул, вытер усы тыльной стороной ладони, тоже посмотрел на бродящего по двору Ясенецкого.

— Значит, отказался… — в голосе капитана не было ни вопроса, ни удивления.

— Да, — уронил Видо. — Трижды, как и положено.

И не стал добавлять, что только благодаря этому они тут все живы и здоровы — ну, кроме бедняги Клауса, конечно. А зачем говорить очевидные вещи, прекрасно известные твоему собеседнику?

— Я думал, так не бывает, — искренне сказал капитан. — Чтобы призванный — и отказался.

— Я тоже так думал, — подтвердил Видо. — Надеялся, но не верил.

— Значит, теперь его заберут в Виенну? — Делать выводы фон Гейзель умел. — В Главный капитул?

— По всей видимости. — Видо было тошно от самого себя, и даже слова казались пропитанными какой-то внутренней гнилью. — На благо Ордена и дела его.

— Ну, могло быть и хуже, — вздохнул капитан. — Пойду я, займусь, чем положено. Клауса нужно снести в холодную, прислугу успокоить… Девочка эта, Ева-Лотта, моих болванов осматривать взялась, там парочку крепко приложило, как бы переломов не было. Спрошу, может, ей помочь надо чем. Хорошее приобретение вышло для капитула, а?

— Отличное, — согласился Видо, не отрывая взгляда от фигуры московита, не придумавшего ничего лучше, как взять метлу и начать сгребать ветки с листьями. Йохан Большой, капрал Густав и кузнец возились с воротами и уже почти поставили их на место. Капитул снова был отрезан от города, который даже не знал, что здесь случилось, и какой опасности избежали добрые жители. — Идите, Курт. И скажите людям, что я их благодарю. Как и вас, разумеется. Благослови вас всех Господь.

— Если он с нами, то кто против нас? — вставая, откликнулся капитан без тени улыбки на хмуром, исчерченном шрамами лице. — Благослови вас Господь, мейстер.

«Недолго ему меня так звать, — подумал Видо, находя в этой мысли некую болезненную сладость, словно боль, которую она причиняла, могла послужить искуплением его вины. — Завтра же напишу прошение об отставке. Хотя чего тянуть? Сегодня. Сдам дела Фильцу, не дожидаясь назначения нового патермейстера, Фильц — человек опытный, справится. И в Виенну — на разбирательство. Может, даже вместе с Ясенецким поеду. Должен ведь кто-то присмотреть за ним дорогой. А потом — все. Вот отец обрадуется…»

Последняя мысль вызвала уже настоящую тошноту, Видо сглотнул подкативший к горлу ком, опустил голову, стараясь дышать помедленнее, и… едва не затаил дыхание совсем, когда увидел подходящего ведьмака.

Тот аккуратно поставил метлу у крыльца и сел рядом, совсем как недавно фон Гейзель. Тоже вытянул ноги, пошевелил носками пыльных ботинок и посмотрел на них, как показалось Видо, неодобрительно. Нужно было что-то говорить, объясняться, просить прощения, хотя простить за такое невозможно, и Видо понимал, что это чистая формальность… Но слова застряли где-то в горле, собравшись еще в один ком, горячий и тугой, вставший так плотно, что сглотнуть было больно.

— С кошкой все хорошо. С Евой-Лоттой тоже, — первым нарушил молчание ведьмак совершенно спокойным, обыденным голосом, будто спрашивал о погоде или просил передать соль за столом. — Он ведь правду говорил? Я не знаю, могут ли демоны лгать, но непохоже.

На этот вопрос Видо и должен был, и мог ответить. К счастью, здесь даже его собственных слов не требовалось.

— «Хотя Владыку Той Стороны зовут Отцом Лжи, но наибольшая его ложь звучит в сказанной истине, — бесстрастно процитировал Видо поучение святого Форналия. — Ибо, не говоря лжи напрямую, он искажает истину, недоговаривая, умалчивая, бросая свет и тень, управляясь со словами с великой искусностью и неизменно злым умыслом. И малые демоны, отродья его, следуют ему в этом, сплетая ложь из истины и скрывая неправду за правдой». Так что да, герр Ясенецкий, он говорил правду. Формально. Вы действительно были приведены фамильяром в наш мир из-за своей потенциальной силы. Насчет вашей подруги я не могу ничего ни подтвердить, ни опровергнуть, но ваша сила несомненна. Вы ведьмак седьмого ранга, наивысшего. И да, я действительно использовал вас, подвергая опасности — самой большой опасности, которая может угрожать человеку. Если бы вы подписали договор, вы… были бы прокляты. Навсегда и без малейшей возможности спастись…

Видо был уверен, что не сможет договорить до конца, но с каждым словом ему становилось все легче. Ком в груди исчез, теперь там зияла пронзительная кровавая пустота, она постепенно наполнялась болью, но даже это было легче, чем молчание.

— Проклят… — медленно повторил ведьмак. — Ну да, понятно. Вы его выманили на меня, он просто не мог не явиться. А если бы я сидел в камере, как предлагал с самого начала господин Фильц, то мне бы ничто не угрожало, так?

— Да, — глухо подтвердил Видо и зачем-то добавил: — Не обижайтесь на него. Сами теперь понимаете, он это не со зла, совсем наоборот.

— Да я уже понял, что мне только добра все желали, — усмехнулся Ясенецкий, и Видо снова обожгло чудовищным стыдом. Ведьмак будто почувствовал это, потому что посмотрел искоса и добавил примирительно: — Я не обижаюсь. Правда. Ваша война с Той Стороной для меня еще не совсем понятна, но уже ясно, что по-другому вы не могли.

— Мог, — упрямо возразил Видо. — Я мог не подвергать вас опасности. Продержать в камере… со всеми возможными удобствами, конечно. Отправить курьера в Главный капитул. Вас бы забрали туда — под надежной охраной, не чета… мне. Пожалуйста, только не верьте этой твари, Орден действительно постарался бы вам помочь! Вас… позвали бы на службу, это правда, но это не рабство, как он говорил! Это привилегия… защита, возможности… Прошу, поверьте мне! Я понимаю, что теперь у вас нет для этого оснований…

Через боль и стыд пробивалось мучительное осознание, что он все-таки испортил то, что должен был сохранить. Ведьмак теперь ни за что не поверит в чистоту намерений Ордена, и неизвестно, чем это обернется.

— Что я думаю про ваш Орден, я лучше не буду говорить, ладно? — подтвердил его самые ужасные предположения Ясенецкий. — Но я вообще о властных структурах не очень хорошо думаю, это здесь ни при чем. Герр патермейстер, а вот если бы все так и было — как вы сказали. Я в камере, потом под надзором ваших собратьев… А кот?

— А кот продолжил бы собирать силу, — устало сказал Видо. — Он бы откатился на первый ранг и начал все сначала. Его бы искали, разумеется. Но… Скорее всего, он просто сменил бы город, а то и страну. Фамильяра очень трудно найти.

— И все заново, — задумчиво подытожил ведьмак. — С первого ранга и дальше… какой там у меня, седьмой? Я был его шансом на успех?

— Да, с вами он стал бы полноценным демоном, — вздохнул Видо. — Больше возможностей, а главное — бессмертие. Фамильяра можно уничтожить, демона — только изгнать. Ну, если ты не святой, конечно, или не ангел Господень… Да и то, святые их не убивают, просто запрещают являться в нашем мире снова… Неважно, впрочем. Главное, фамильяра можно убить. Даже обычному клирику вроде меня. Истинному, конечно, рукоположенный его бы только изгнал… Зачем я все это рассказываю?

— Потому что я попросил? — хмыкнул Ясенецкий. — Ладно, теперь я все понял. Кроме одного. Почему вы меня не предупредили? Боялись, что испугаюсь? Вот это немного обидно, знаете ли. Сказали бы, что вам нужна приманка, выманить эту тварь на живца. Я бы не отказался!

— Я вам верю… — Видо с трудом улыбнулся и сам почувствовал, какой бледной и фальшивой вышла эта улыбка. — Не подумайте, что подвергаю сомнению вашу храбрость…, но вы ведь не понимали, с чем имеете дело. Даже не знали, насколько вам нужно бояться! И тем удивительнее, что…

Он запнулся, вспомнив, что никакого страха Ясенецкий перед котом и вправду не испытал, хотя ужасом проняло всех, от рейтаров и Фильца до самого Видо. Кажется, только два существа в капитуле совершенно не испугались демонической силы — сам ведьмак и его кошка. Господи, какая оплеуха по самолюбию и гордыне!

— Ну почему не знал? — снова усмехнулся Ясенецкий. — Продажа души — это плохо, в нашем мире на этот счет тоже однозначное мнение. Правда, никто особо не верит, что душу можно продать, но сказки же есть. Религия, опять же… Договоры с дьяволом — плохая идея! Упс, извините, опять его так назвал. Волан-де-Морт долбаный…

— Кто? — не понял Видо.

— Тот, кого нельзя называть, — рассеянно пояснил ведьмак. — Значит, кота вы убили? Окончательно?

— Со всей определенностью, — подтвердил Видо. — Хоть что-то я сделал верно… и то — лишь благодаря вам и всем остальным. Фильцу, фройляйн Курц и кошке… Но я никоим образом не снимаю с себя вины, герр Ясенецкий! И если вы считаете, что я должен дать вам удовлетворение…

— Эм… — Ведьмак как-то удивленно на него покосился, а потом протянул: — Ах, в э-этом смысле? В дуэльном? И как вы себе это представляете? На шпагах я фехтовать не умею, стрелять из местного оружия — тоже, а рукопашную ваш кодекс вряд ли предусматривает. На метлах, что ли, будем драться?

Видо почувствовал, что краснеет — жар предательски бросился в щеки, уши, пополз по шее.

— Действительно, — выдавил он. — Простите. Но вы можете назначить любой удобный вам срок, чтобы брать уроки… — Он представил, сколько уроков потребуется ведьмаку, не державшему в руках благородного оружия, чтобы догнать его, наследника Моргенштернов, получившего в подарок первую рапиру и фехтмейстера на свое шестилетие. Уши запылали просто позорно. — Простите, — повторил Видо. — Тогда я даже не представляю…

— Да бросьте. — Ясенецкий махнул рукой. — На что мне обижаться? Вы все правильно сделали. Эту сволочь пушистую нужно было остановить. — Он вдруг помрачнел и посмотрел туда, где на брусчатке виднелся четкий оплавленный круг. — Я клочки меха видел… Он же в настоящего кота вселился, так? Я об этом не думал раньше, а теперь понял. Этот кот, которого мы с Маринкой ловили, он местный был, наш, питерский. Вряд ли у вас тут мейн-куны водятся. Эта сволочь взяла домашнего кота, которого кто-то любил и теперь ищет!..

Он осекся, и Видо понял, что аналогия проста, даже слишком. Ясенецкий ухитрился подумать о коте, погубленном фамильяром, но ведь ясно, что на самом деле это мысли о нем самом, вырванном из родного мира. И… он действительно думает, что Видо был прав?!

Горло опять сжалось, глаза позорно защипало. Лучше бы упрекал! Пусть бы высказал, что Видо своей гордыней и безответственностью поставил его под удар…

— Скажите, герр патермейстер, а сколько вам лет? — спросил вдруг Ясенецкий. — Я что-то никак понять не могу.

Перед ответом Видо почему-то помедлил, хотя никакой тайны, конечно, в этом не было и быть не могло. Просто впервые пришло на ум, что у них с Ясенецким все-таки есть нечто безусловно общее. Ну, кроме любви к хорошему кофе и интереса к Декарту, о котором они так и не поговорили.

— Мне двадцать пять, — уронил он наконец. — Да, мы ровесники. Забавно.

— Я думал, вы старше, — слегка удивился ведьмак.

— Сутана добавляет возраста, — пожал плечами Видо. — Как и мундир.

— Ну да, ну да! — подхватил Ясенецкий. — А бессонница, нерегулярное питание и переживания — это прямо молодильные яблочки! Кстати, вы ведь ради этого постились? Вроде как перед боем?

— Да, — удивился в свою очередь Видо. — Это ради благодати. Силы, дарованной мне Господом. А что?

— Но теперь пост кончился? — настаивал зачем-то Ясенецкий.

— Ну… — Видо вспомнил, какой сегодня день недели, и неуверенно кивнул. — Да, пожалуй. Ближайший постный день послезавтра.

— Тогда надо кофе сварить, — сообщил ведьмак. — Со сливками, на яичном желтке и с карамелью! Вам сейчас очень нужно, не спорьте, ладно?

— Как скажете, — послушно отозвался Видо. — Я… буду чрезвычайно благодарен. И к слову… Насчет этого приступа…

Покраснеть сильнее он уже вряд ли смог бы, но беспомощно замялся, не зная, как объяснить и попросить…

— Да, вам бы отдохнуть, — согласился Ясенецкий. — Часто у вас такое?

— Я непременно отдохну, — пообещал Видо, и спокойная любезная улыбка, с которой дворянин должен говорить о таких вещах, чтобы не выдать своего волнения, примерзла у него к губам. — Полагаю, теперь в моей жизни будет довольно отдыха.

— Это вы о чем? — немедленно вскинулся слишком уж чуткий ведьмак. — У вас что, неприятности какие-то будут? Из-за этого всего?

— Понятия не имею, — снова пожал плечами Видо. — Мне в любом случае придется подать в отставку. Человек, пораженный безумием, не имеет права служить клириком и подвергать опасности тех, кто на него рассчитывает. Сегодня мне это стало совершенно ясно, за что я отдельно вам благодарен…

— Стоп! — выдохнул Ясенецкий и даже ладонь выставил перед собой. — Какое, нафиг, безумие? То есть извините, конечно, что-то меня занесло. Это вы про свой приступ?

— Ну да… — с трудом проговорил Видо, которого снова швырнуло от великолепного бесстрастного смирения до мучительного стыда и желания провалиться сквозь землю. — Это безумие… Наследственное безумие Моргенштернов, мой род подвержен ему уже не одно столетие. Проявляется каждый раз иначе, мне вот не повезло так… Но бывает и хуже, прадедушка по отцовской линии воображал себя боевым жеребцом и требовал особые доспехи…

Он снова с трудом улыбнулся.

— Герр патермейстер, — сказал ведьмак как-то особенно мягко, даже ласково. Так врачи говорят родственникам и близким, что пациенту осталось совсем недолго. — Честное слово, мне прямо жаль нарушать вашу восхитительно мрачную уверенность, что все плохо и будет еще хуже. Семейное безумие — звучит пафосно и где-то даже респектабельно. Особенно для идиотов, которые считают, что психические заболевания романтичны и делают их особенными… Ах да, так вот о чем я! С чего вы взяли, что безумны? Вам это врач сказал?

— Неужели я бы пошел с таким позором к врачу? — поморщился Видо. — Это же хуже постыдной болезни! Я… просто знаю. Этот приступ, он далеко не в первый раз, понимаете? Страх, удушье, потеря возможности двигаться и мыслить… Я читал семейные хроники, у одного из предков так же начиналось. Я не ропщу, вы не подумайте, просто… жаль, что придется уйти из Ордена. Я… надеялся, что смогу отдать жизнь Господу до того, как…

— Герр патермейстер, — прервал его Ясенецкий так же мягко. — Не нужно никому ничего отдавать, особенно жизнь. И уходить из Ордена не нужно, если это единственная причина. Ну, то есть могут возникнуть сложности, конечно. Насчет ответственности — это вы правы. Но вообще-то, панические атаки лечатся. И даже с ними люди неплохо живут! Хлопотно, бывает, с некоторыми ограничениями, но вдруг это другой случай? Не знаю, что там за диагноз был у вашего предка, но к вам он никакого отношения не имеет. Никакое это не безумие.

— Как… не безумие? — Видо повернулся к Ясенецкому и попытался найти в его лице и голосе хотя бы тень насмешки, фальши, хоть что-нибудь подозрительное! Мелькнула даже мерзкая мысль, что это месть за кота. Но ведьмак смотрел спокойно и слегка сочувственно, ровно настолько, чтобы это не было оскорбительно. — Вы… понимаете, что вы говорите?!

— Я-то да, — возразил Ясенецкий. — А вы? Ну с чего вы взяли, что это безумие? Послушайте, я не психиатр, у меня нет права ставить официальный диагноз в данном случае, но все-таки кое-что в этой сфере я понимаю. И уж паническую атаку определить могу. Если бы это не была классическая паничка, прямо как по учебнику, как бы я вам помог снять приступ, по-вашему? Ведьмак я или не ведьмак, но вот с этой гадостью меня не демоны учили работать, а преподаватели. Ну и Ярик еще, а он как раз отличный психиатр и в этом понимает!

— Вас… учили… — тупо повторил Видо, чувствуя, как из него будто вынули стержень, на котором он держался последние… да года полтора, наверное. С того самого первого приступа. Как еще не растворяется, но уже дрожит внутри отвратительный страх, не отпускавший даже во время молитвы. Дрожит, как натянутая струна, что вот-вот лопнет и хлестнет обжигающей болью, но любая боль намного лучше тусклого тихого мерзкого отчаяния. — Вас учили… лечить… такое?

— Без лекарственных препаратов лечение будет сложнее и дольше, — извиняющимся тоном предупредил ведьмак. — Но даже без них оно возможно и в большинстве случаев достаточно успешно. И уж точно я могу гарантировать, что это никакое не безумие! Качество жизни эта дрянь ухудшает, но рассудок не затрагивает и даже для здоровья опасна не сама по себе, а только последствиями — ну, если вас во время драки накроет, например, как сегодня.

Приговор, который висел над его жизнью, рассудком и душой, отменили. Отменили. Отменили. Отменили! Эта мысль билась в висках тугими молоточками, у Видо закружилась голова, и он внезапно почувствовал, что смертельно устал, что хочет есть, умыться, посетить уборную… Что он жив, спасибо Господу и этому ненормальному, немыслимому ведьмаку!

— Герр Ясенецкий, сварите кофе, будьте любезны, — дрогнувшим голосом попросил Видо. — И я… попрошу вас о консультации, если вы не против.

— С удовольствием. Полагаю, нам обоим найдется, о чем друг друга расспросить. — Ясенецкий встал и отвесил поклон, учтивый и легкий, но все равно какой-то странный, сразу видно, что московит или вообще непонятно кто, но не австриец и вряд ли даже европеец. — Что касается кофе, то вы потерпите несколько минут, пока я приведу двор в порядок? Хочу отмыть это пятно, пока оно не засохло.

— Разумеется! — поспешно откликнулся Видо. — Я не стал бы просить вас пренебрегать служебными обязанностями! Что до консультации… Возможно, после ужина?

Кивнув, ведьмак стремительно ушел. Видо прикинул, сможет ли встать на ноги без посторонней помощи, и получилось, что очень даже сможет! Благодать все еще не наполнила его, как должно, однако первые капли уже просачивались из божественного источника души, и это было еще одним чудом — незаслуженным, но оттого не менее прекрасным.

Видо чувствовал себя, словно непослушный ребенок, все-таки получивший такой рождественский подарок, о котором и мечтать не смел. И в очередной раз осознавший, что Отец Небесный любит каждое свое чадо, даже то, которое так часто его разочаровывает слабостью, сомнениями и неверием в милость Господню. Любит — и все тут!

Он неуверенно поднялся, опираясь на перила, немного постоял, стараясь не шататься, и отправился в допросную, ступая так осторожно, как только мог. Вошел, рухнул за свой стол, оперся локтями о крышку…

* * *

От проклятого пятна Стас избавлялся так тщательно, словно его карьера метельщика началась именно сегодня, и это было тестом, от которого зависело, получит ли он средства на жизнь или помрет с голоду в местной подворотне. Залил его водой, в которой щедро разболтал несколько обмылков, намотал тряпку на швабру.

«Если не поддастся, выжгу дрянь какой-нибудь химией, — зло подумал он. — Уксусом или серной кислотой, должно ведь тут хоть что-то подобное водиться?! Костер еще можно развести, а потом скребком лошадиным… Но пакости этой в моем дворе не будет! И вообще не будет на белом свете, как самого этого гребаного кота! Он же, паскуда, меня в питомцы взять хотел! В домашний скот превратить! Сначала использовать в хвост и в гриву, а потом на моем горбу въехать… ну не в рай, а совсем наоборот, но сути дела это не меняет! Мы, люди, для них даже хуже скота, к лошадям да козам хотя бы иногда искренне привязываются, а мы — смесь инструмента и материала одновременно. Не-на-ви-жу! И Моргенштерн еще боялся, что я соглашусь?! Да он меня совсем не знает, если хоть на миг такую мысль допустил!»

Злость, которой он старательно не поддавался, разговаривая с инквизитором, захлестнула с головой, заставив стиснуть черенок метлы, в глазах потемнело, дыхание перехватило от чистой, беспримесной ярости, но к этому приливу Стас уже был готов. Он глубоко вдохнул, направляя внимание в тело и фиксируя, что с этим самым телом происходит. Назвать чувство, принять его, позволить ему пройти сквозь тебя, не задерживаясь…

«Все нормально, Станек, ты злишься — но ты имеешь на это право. Сейчас бы поорать, макивару побить, если больше нечего и некого! Но возможности нет. Ничего, чистая эмоция длится полторы минуты, потерпишь, дальше идет состояние, а вот в него загонять себя уже не стоит. Вот она, злость, здесь и сейчас, посмотри на нее, почувствуй, скажи ей спасибо — она тебе помогла выстоять в разговоре с котом, фактически спасла тебя! А теперь она уходит, вытекает из тебя, как вода. Отпускаем… выдыхаем… остаемся свободными. Руку на метле разжать, пальцы помассировать другой рукой — зачем тебе судороги, правда? Напряжение в плечах и лицевых мышцах сбросить… Ух, как накатило-то! Хорошо, что сейчас, по горячим следам, когда такое пережить проще. Хорошо, что разговор с Моргенштерном успел провести на остатках самообладания. И умница, что не пошел сразу кофе делать, еще не хватало с кипятком в такой момент возиться. Кстати, о кофе, то есть опять о Моргенштерне!»

Отдышавшись, он на пробу прошел самой жесткой метлой по раскисшему пятну и с мрачным удовлетворением увидел, как оно оттирается.

«Так вот, откуда ему меня знать? Знакомы без году неделя, откровенностью друг друга не баловали. Вина, страх, недоверие — та еще термоядерная смесь. И еще постоянное нервное напряжение — абсолютно неудивительно, что его панические атаки крыть начали. Он же все это время себя накручивал, ожидая моей встречи с котом! Как там гад пушистый сказал? „Призванные не отказываются?“ Ну, положим, не призванные, а притащенные силой, но с манипуляциями у этих ребят все прекрасно, представлять ситуацию в нужном свете они умеют.

И если допустить, что кот добрался бы до меня раньше, пока я не владел никакой информацией, пока вообще не представлял, что здесь происходит… Мог я повестись на его предложение? Пожалуй. И Моргенштерн это понимал! Между прочим, если бы меня засунули в глухую камеру, оставив там вариться в собственном соку, я бы точно выслушал любого, кто меня оттуда вытащил бы, с величайшим вниманием! А то и доверием. Это мне просто невероятно повезло с инквизитором, который решил рискнуть!»

Темное пятно отходило на удивление хорошо, словно было обыкновенной гарью. Стас его промыл раз, другой, третий, сполоснул чистой водой… На брусчатке все равно осталась тень — то ли в камни въелась инфернальная грязь, то ли самая обычная, опыта отмывания места, где случилось волшебное аутодафе, у Стаса до этого как-то не было.

Краем глаза он заметил, что во двор потянулись люди, сначала с жутко деловым видом в сторону часовни пробежали Свен и Йохан Большой, потом фрау Марта со стопкой полотенец прошла из главного здания в медицинский флигель Евы-Лотты. Стас чуть было не остановил ее для консультации — логика подсказывала, что у местных дам опыта в уборке всяко больше, чем у него. Но решил пока не отвлекать занятую женщину.

Интересно, как быстро все узнают, что он… Хотя нет, после воплей кота следует ставить вопрос иначе. Теперь, когда все знают, что он ведьмак, в какую сторону изменится их отношение? Не может ведь не измениться, верно? Правда, к Еве-Лотте почти все относятся нормально. Ну, кроме покойного бедолаги Клауса, но там вообще случай особый. Только вот Еву-Лотту не притаскивал из другого мира демонический фамильяр! И эксклюзивный контракт ей Та Сторона не предлагала.

Вот еще вопрос, кстати, а что эти сволочи предпримут теперь? У них было право на одну попытку, и после ее провала он, Стас, в безопасности? Или сейчас начнется новый виток вербовки конкурирующими фирмами? Герр патермейстер может сколько угодно заверять, что у Ордена самые благие намерения, но все мы знаем, куда таковые намерения ведут. Интересно, а здесь такая поговорка имеется?

— Ладно, хватит пока, — вслух сказал Стас, глядя на едва различимое пятно.

Возможно, кто-то другой вообще ничего не заметил бы на брусчатке. Но только не тот, кто видел все своими глазами и чуял запах горелого меха. В серебряном пламени Моргенштерна фамильяр сгорел быстро, но все-таки не мгновенно, и эту резанувшую по ноздрям струю вони Стас успел уловить. Хорошо, что больше ничем не пахло, Эрик, проходивший практику у МЧСников, рассказывал про аромат шашлыка на пожаре с человеческими жертвами, и как блевал в кустах, когда понял, что это.

— Потом еще попробую отмыть дочиста, — пообещал он себе. — А сейчас надо обещанный кофе сварить. На двоих, не очень крепкий, но сладкий. А то ощущение, как будто я двойную порцию ристретто хапнул, причем без воды. Заодно выясню, станут от меня люди шарахаться или все не так ужасно, как кажется. И кошку погладить, она, наверное, до сих пор в кухне от стресса отходит. Ну и подготовиться к разговору с Моргенштерном, конечно. Ох, как много у меня вопросов для герра котермейстера!