Глава 2. Король, который зовёт феникса Цыпой
Королевский дворец Драгенхольда встретил нас так, как и положено встречать спасителей отечества: нас три часа мариновали в приёмной.
Точнее, мариновал нас один конкретный человек — мэтр Багль, главный церемониймейстер двора, сухой господин с лицом человека, у которого постоянно ноют все зубы разом. Мэтр Багль выяснил, что у меня нет ни титула, ни герба, ни рекомендательных писем от трёх благородных фамилий, и впал в тихую панику, потому что протокол не предусматривал приёма королём «просто Василисы».
— Может быть, — страдал он, листая толстенную книгу церемоний, — вас можно провести как «иноземную мастерицу»? Нет, мастериц принимают по четвергам... Как «просительницу»? Но просительниц не пускают дальше второй залы... Госпожа, ну должен же у вас быть хоть какой-нибудь статус!
— У неё есть статус, — сказал Адриан голосом, от которого в приёмной завяли цветы. — Её вызвал король. Лично. Указом. Спасать феникса. Какая страница вашей книги предусмотрена для этого?
— Для этого... — мэтр Багль полистал книгу и совсем поник. — Для этого не предусмотрено ни одной страницы. За триста лет феникса ни разу не приходилось спасать.
— Поздравляю, — сказала я. — Вы присутствуете при историческом моменте. Впишете новую страницу. А теперь, пожалуйста, отведите меня к пациенту, пока новая страница не превратилась в некролог.
Мэтр Багль побледнел, схватился за сердце, но с места сдвинулся. Правда, по дороге нас ждало ещё одно испытание: регистрация «животных, допущенных во дворец». Вихря вписали мгновенно — боевые грифоны кавалерии в списках значились. А вот на Пельмене, восседавшем у меня на плече, церемониймейстер завис.
— Это... что?
— Виверн, — сказала я ровно. — Комнатный. Декоративный.
Пельмень на моём плече окаменел. Я почти слышала, как трещит его самолюбие.
— Комнатный виверн, — повторил Багль, вписывая. — Окрас... изумрудный. Особые приметы...
«Скажи ему: особая примета — испепеляющий взгляд, от которого дохнут церемониймейстеры».
— Приметы: прожорлив, — сказала я.
Так единственный дракон по эту сторону Пелены был официально зачислен в реестр дворцовой живности между левреткой камергера и попугаем третьей фрейлины. Пельмень не разговаривал со мной до самого тронного зала. Это были лучшие двадцать минут дня.
Король Освальд Второй оказался совсем не таким, каким я представляла себе короля.
Я ждала кого-то вроде мэтра Багля, только в короне. А в огромном кресле у окна — не на троне, трон пустовал в глубине зала, — сидел большой, грузный, старый человек в простом тёмном камзоле, с седой гривой, с руками молотобойца и глазами человека, который неделю толком не спал. Перед ним стояла нетронутая тарелка с обедом. У ног лежали две старые гончие, положив головы ему на сапоги, — собаки всегда чуют, кому сейчас плохо.
— Зверолекарь Василиса, ваше величество, — начал Багль, — прибывшая по вашему указу из Эльстера, в сопровождении его светлости герцога Вэйланда...
— Багль, — сказал король, не поворачивая головы. — Выйди.
— Но протокол представления...
— Багль. — Король повернулся. — Вон.
Церемониймейстера сдуло. Король тяжело поднялся — он был на голову выше даже Адриана — и подошёл ко мне. Вблизи стало видно: глаза красные, у рта складки, как трещины в камне.
— Так это ты остановила грифонью чуму, — сказал он вместо приветствия. — Ту самую, которую сто лет считали карой богов.
— Это была не кара, ваше величество. Это был паразит. Кары богов не лечатся отваром золотолистника, а паразиты — вполне.
Король хмыкнул. Внимательно посмотрел на меня — так, наверное, он смотрел на новые мечи: годится или нет.
— Мне доносили, что ты дерзкая.
— Вам доносили правду, ваше величество. Хотите, чтобы я извинилась, или хотите, чтобы я посмотрела вашу птицу?
Позади меня тихо, обречённо выдохнул Адриан. Гончие у кресла подняли головы. А король Освальд Второй, гроза трёх сопредельных держав, вдруг усмехнулся — криво, устало, но по-настоящему.
— Птицу, — сказал он. — Дерзкая — это хорошо. Льстецов у меня полный дворец, а Цыпе они не помогли.
— Цыпе?..
— Фениксу. — Король отвернулся к окну, и голос у него сел. — Ему триста лет, у него титул длиной в милю — Августейший Пламень Династии, Свет Короны и что-то там ещё, спроси у Багля. А я зову его Цыпой. Мне было пять лет, я удрал от нянек в Огненный зал, а он... он спустился с жаровни и грел меня крылом, пока меня искали. Всю ночь. Знаешь, каково это — когда тебя, сопляка, греет крылом бессмертное существо, видевшее твоего прадеда? — Он помолчал. — Он грел всех нас. Три века. Моего отца. Моего деда. А теперь он умирает, и весь мой двор, все мои маги, все мои золотые горы не могут сделать ничего. Только смотреть.
Он повернулся ко мне, и я увидела то, что он прятал за грубостью: обыкновенное горе обыкновенного человека, у которого умирает самое старое и самое верное существо в его жизни.
Хозяин. Передо мной стоял не король. Передо мной стоял хозяин умирающего питомца. А с ними я работать умела.
— Ведите, — сказала я мягко. — Посмотрим, что можно сделать.
Огненный зал занимал всю вершину главной башни. Круглый, с высоченным куполом, с окнами на все стороны света, — и посреди него, на возвышении, стояла жаровня. Не жаровня даже — каменная чаша в человеческий рост, покрытая рунами, отполированная тремя веками огня.
В чаше, среди углей, сидел феникс.
Я видела его на гравюрах в книгах, которые успела проглядеть в Эльстере: огненная птица размером с лебедя, оперение — расплавленное золото с алым, хвост — хвост кометы, глаза — два солнца. Существо, при виде которого полагалось падать на колени.
В чаше сидела большая серая птица. Пепельные перья, местами до тусклой белизны, местами — просто голая кожа в проплешинах. Хвост, некогда огненный шлейф, свисал за край чаши грязноватой паклей. Огонь в чаше не горел — тлел: слабые язычки бродили по углям, как последние гости по опустевшему дому. И запах — я узнала его сразу, этот запах ни с чем не перепутаешь, я слышала его сотни раз в клинике у клеток тяжёлых пациентов: сухой, пыльный запах угасающего тела.
Феникс повернул голову на звук наших шагов. Медленно, с усилием, как очень старая, очень больная птица.
И посмотрел на меня.
Глаза у него остались прежними — не тронутые серостью, два озера расплавленного золота. И когда этот золотой взгляд встретился с моим, у меня внутри что-то ёкнуло — странно, невпопад, как будто я его уже... где-то...
Я моргнула. Наваждение прошло. Мало ли золотых глаз я видела — вон, на плече целый Пельмень сидит.
Пельмень, кстати, на плече окаменел снова — но уже не от оскорблённого самолюбия. Он смотрел на феникса, вытянувшись в струнку, и я чувствовала, как мелко-мелко дрожит его хвост у меня на спине.
«Так близко...»— прошептал он у меня в голове. —«Я думал, легенды врут. Женщина. Ты видишь то же, что и я? Это же...»
«Умирающая птица, — подумала я как можно твёрже, потому что дрожать сейчас было нельзя ни мне, ни ему. — Это умирающая птица, Пельмень. А я зверолекарь. Работаем».
Я подошла к чаше. Стража у дверей напряглась, король махнул рукой: пусть. Жрецы-огнехранители в алых балахонах — их было шестеро, они непрерывно молились по углам зала — уставились на меня с ужасом: к Пламени Династии никто не смел приближаться без обряда очищения, поста и трёхчасовой службы.
Я протянула руку к серой птице.
— Здравствуй, — сказала я тихо, тем самым голосом. — Я Василиса. Я пришла помочь. Можно?
Феникс смотрел на меня золотыми глазами. Потом — медленно, с трудом, как старик, кивающий головой, — наклонил шею и подставил её под мою ладонь.
Сзади ахнули жрецы. Кажется, за триста лет феникс не подставлял шею никому, кроме королей.
А я коснулась горячих — всё ещё горячих — перьев, и мой [Зверолекарь] развернулся в полную силу.
И я перестала понимать что бы то ни было.
Потому что феникс не был болен.
Я чувствовала его тело так же ясно, как чувствовала когда-то тимпанию у коровы Зорьки и сепсис у Вихря. И тело говорило: органы в порядке. Сердце — мощное, ровное. Лёгкие чистые. Ни воспаления, ни опухолей, ни инфекции, ни отравления. Ни-че-го. По всем признакам передо мной сидела здоровая птица.
Здоровая птица, которая умирала.
Единственное, что кричало тревогой, — это... как это описать... уровень. У любого живого существа, как я успела понять в этом мире, есть внутренний огонь — у кого-то крошечный, как у курицы, у кого-то побольше. У феникса этот огонь должен был быть океаном. А я чувствовала — лужицу. Мелкую, дрожащую лужицу на дне пересохшего океана. И лужица эта не пополнялась, хотя должна была: феникс сидел в солнечном зале, на священных углях, его кормили по всем канонам — а огонь всё равно убывал. По капле. Постоянно.
Я убрала руку и медленно выдохнула.
Знаете, на что это было похоже? На корову, которая ест за троих и тощает. На пса, которому дают лучший корм, а он — кожа да кости. Любой ветеринар вам скажет, что это значит: где-то внутри сидит нахлебник. Тот, кто ест твою еду раньше тебя.
— Ваше величество, — сказала я, поворачиваясь. — Скажите, как он ест? Аппетит есть?
— Ест? — Король растерялся. — Он... феникс питается светом и священным маслом. Масло принимает исправно, жрецы следят. Света — вон, весь зал.
— То есть кормление не нарушено, а он тощает. Точнее — тускнеет. — Я посмотрела на серую птицу. — Ваше величество, я скажу вам странную вещь, и прошу дослушать до конца. Ваш феникс не болен. У него ничего не отказало, ничего не воспалено, он не отравлен и не проклят — по крайней мере, в том смысле, который я могу нащупать. Он здоров. И при этом он угасает, потому что его огонь — его магия, его жизненная сила, называйте как хотите — куда-то утекает. Постоянно. Быстрее, чем он успевает её восполнять. Он не болен, ваше величество. Его — пьют.
В зале стало очень тихо. Жрецы перестали молиться. Король смотрел на меня, и лицо его медленно каменело.
— Пьют, — повторил он. — Кто?
— Вот это, — сказала я, — мы и будем выяснять. Мне нужно: доступ в этот зал в любое время дня и ночи. Журналы кормления за последний год — когда, кто, сколько масла, из какой партии. Список всех, кто входит в зал, — всех, включая вас, ваше величество, и уборщиков. И помещение под лабораторию где-нибудь неподалёку. Да, и ещё: с этого дня масло для феникса будете при мне вскрывать из запечатанных сосудов, выбранных мной наугад из кладовой.
— Это неслыханно! — взвился старший жрец, багровый, как его балахон. — Триста лет никто не смел...
— Триста лет он не умирал, — отрезала я. — Что-то изменилось, святой отец. И пока мы не найдём — что, менять придётся всё. Начиная с масла.
Жрец задохнулся. Король поднял ладонь — и стало тихо.
— Делайте, как она говорит, — сказал он. — Все. Всё. — Он повернулся ко мне, и в красных от бессонницы глазах было столько надежды, что мне стало страшно. — Моё слово в силе, зверолекарь. Спасёшь Цыпу — проси что хочешь. Любое желание. Хоть полкоролевства, хоть...
Он не договорил, но я услышала. И Адриан, стоявший у дверей, тоже услышал — я почувствовала его взгляд между лопаток.
Хоть дорогу домой. Король в силах вернуть меня домой!
— Сочтёмся, ваше величество, — сказала я. — Сначала — пациент.
Поздно вечером, когда меня наконец оставили в покое в отведённых мне покоях (покоях! у меня в жизни не было покоев, у меня была однушка в Бирюлёво), я не выдержала и вернулась в Огненный зал одна. Стража меня пропустила — королевский приказ уже разошёлся по дворцу.
Феникс не спал. Серая птица сидела в тлеющей чаше и смотрела в высокое окно, на звёзды.
— Не спится? — спросила я, подходя. — Мне тоже.
Я села на ступени возвышения, рядом с чашей. От углей шло слабое тепло — как от остывающей печки.
— Знаешь, — сказала я серой птице, — у меня в прошлой жизни был пациент. Кот. Старый-престарый, хозяйка его с рук не спускала. Все анализы в норме, а он гас. И знаешь, что оказалось? Хозяйкин зять втихаря кормил его своими таблетками — «от вредности», говорил. Мы зятя вычислили по волоску на свитере. — Я посмотрела на феникса. — Я к чему. Я ещё не знаю, кто твой «зять». Но я его найду. Я, честно говоря, довольно упрямая. Спроси у моего дракона, он подтвердит. Так что ты, пожалуйста, продержись. Ладно? Просто продержись, а остальное — моя работа.
Феникс медленно повернул голову.
И посмотрел на меня — золотым, невозможно золотым глазом. Внимательно. Осмысленно. Так, как не смотрят птицы — даже магические, даже трёхсотлетние.
Где-то я уже видела этот взгляд. Не «похожий». Этот самый.
Дождь. Переулок. Лужа у мусорного бака...
Мысль мелькнула и ушла, как рыба под корягу, — я не успела её ухватить. Феникс отвернулся к окну. Угли в чаше слабо вздохнули.
А я пошла спать, унося с собой странное, щекочущее чувство, что мой пациент знает о моём деле куда больше меня.
Как выяснилось довольно скоро — так оно и было.