Глава 3. Придворные питомцы и цветочная операция

Наутро выяснилось, что слухи во дворце разносятся быстрее, чем чума по грифоньим стойлам.

К полудню весь Драгенхольд знал: приехала та самая зверолекарь из Эльстера. Та, что спасла грифона герцога Вэйланда. Та, что остановила чуму. Та, к которой — шёпотом, за веерами — сам король обратился «на ты» и которой позволено трогать Пламя Династии голыми руками. Которая не из этих мест. Откуда вообще все всё знают?

А к вечеру у дверей моей свежеустроенной лаборатории (мне выделили бывшую оранжерею в двух шагах от главной башни — светлую, просторную, я в неё влюбилась с порога) выстроилась очередь.

Нет, не с фениксами. С левретками.

— Милочка, — проворковала первая же дама, вплывая в оранжерею с крошечной собачкой на бархатной подушке (подушку нёс отдельный лакей), — говорят, вы просто чудодейка. Взгляните на мою Жужу, она третий день так печально вздыхает...

Жужа не вздыхала печально. Жужа отлично себя чувствовала и вздыхала так, как вздыхает всякая собака, которую двадцать часов в сутки таскают на подушке и не дают побегать.

— Диагноз, — сказала я, ощупав Жужу. — Тоска по земле. Лечение: спускать с подушки. Гулять. Час утром, час вечером, по траве. Бегать, нюхать, копать. Да, копать, сударыня, это собака, а не брошь.

— Но её лапки!..

— Её лапки для этого и созданы. С вас три серебряка за консультацию.

Дама поперхнулась — не от суммы, суммы для этих людей не существовали, а от самой идеи, что за разговор о Жуже надо платить, как сапожнику. Но заплатила. А на выходе, я слышала, шепнула следующей в очереди: «Три серебряка, дорогая! Настоящая столичная цена! Сразу видно серьёзную мастерицу, не то что эти дешёвые знахарки».

Так я узнала главный закон столичного рынка: в Драгенхольде дорого — это не препятствие. Это реклама.

За первую же неделю через мою оранжерею прошли: павлин канцлера, который «утратил волю к жизни и роняет хвост» (сезонная линька, канцлер, ваш павлин здоров, а хвост отрастёт); кот вдовствующей тётушки короля, древний, как сама тётушка, Маркиз Пятый («он стал так много спать!» — сударыня, ему по кошачьим меркам сто лет, ему положено; тёплый подоконник, мягкая еда и любовь — вот весь рецепт); «проклятая» лошадь молодого графа, которая «шарахается от левого поворота, не иначе сглаз» (сглаз обнаружился в виде криво вбитого ковочного гвоздя — я выдрала его, показала графу и взяла за снятие проклятия как за снятие проклятия, вдвое; ну а что, гвоздь-то был действительно проклятый, я сама слышала, как конюх его проклинал).

Деньги потекли рекой. Я завела приходную книгу, отдельный сундучок и Финна при сундучке — мой посыльный на глазах превращался в завхоза с хваткой портового менялы.

А ещё через мою оранжерею прошла графиня Изольда де Врен.

Про Изольду мне успели нашептать всё в первые же дни: первая красавица двора, богатая вдова двадцати шести лет, «съела трёх женихов и не поморщилась», нынешняя цель — герцог Вэйланд, потому что «грифоний волк» был единственным мужчиной двора, который не падал к её ногам, а Изольда коллекционировала именно непадающих.

Она вплыла ко мне в облаке духов, шелка цвета ночного неба и ледяного очарования, с белоснежной снежной лисицей на руках.

— Так вот вы какая, — сказала она, оглядывая меня с той же ласковой цепкостью, с какой я оглядываю новых пациентов. — Знаменитая зверолекарь. Как... мило. Как самобытно. Взгляните на мою Бланш, милочка. Она стала беспокойной. Ничего серьёзного, я уверена, просто мне важно, чтобы к ней прикасались лучшие руки. Я всегда выбираю лучшее. — Пауза, улыбка, укол: — И, как правило, получаю.

Мы обе понимали, что речь не о лисице.

Я взяла Бланш на руки. Снежная лисица — прелестное создание с глазами цвета льда — обнюхала мои пальцы, пахнущие после приёма всем зверинцем сразу, блаженно вздохнула и разлеглась у меня на руках кверху пузом, всем видом показывая: наконец-то в этом дворце появился приличный человек.

Лицо Изольды на миг утратило безупречность. Бланш, как я узнала позже, не шла на руки ни к кому, кроме хозяйки. Даже к хозяйкиным женихам. Особенно к женихам.

— Беспокойство есть, — сказала я, прощупывая. — Гнездо строит? Тряпки таскает, копает в углах?

— Откуда вы... Да, представьте, изгрызла мою шаль и свила из неё безобразие под кроватью!

— Поздравляю, ваше сиятельство. Через месяц у вас будут лисята.

Изольда посмотрела на меня. На Бланш. Снова на меня.

— Это невозможно, — отчеканила она. — Бланш не... она приличная лисица! Она не покидает моих покоев!

— Значит, кто-то неприличный посещал ваши покои, — не удержалась я. — Ищите среди песцов, лис и мелких собак, окно или балкон. Судя по срокам — конец месяца бурь.

Изольда медленно порозовела. По её лицу было видно, как она перебирает в памяти конец месяца бурь — и находит. Какой-нибудь бал, распахнутый балкон и, подозреваю, чьего-нибудь наглого рыжего кобелька.

— Об этом, — сказала она ледяным тоном, забирая Бланш, — не должна узнать ни одна живая душа. Сколько стоит ваше молчание, милочка?

— Молчание входит в стоимость приёма, — сказала я. — Пять серебряков. Врачебная тайна — это святое. А вот наблюдение беременности, роды и первый осмотр лисят — это уже отдельный прейскурант, и рекомендую не экономить: первородящая лисица — дело тонкое.

Изольда швырнула на стол золотой, развернулась, дошла до двери — и у самого порога обернулась.

— А вы не так просты, милочка, — сказала она задумчиво. — Но хорошо, ведь простых устранять скучно.

И выплыла.

«Мне нравится эта самка», — заметил Пельмень с подоконника, где возлежал в лучах солнца, изображая декоративного виверна. —«У неё повадки дракона. Присмотрись: возможно, вы подружитесь».

— Она собирается меня устранять.

«Я и говорю — подружитесь. У драконов это называется „ухаживание"».

Адриан тем временем осваивался в столице по-своему: инспектировал столичные грифоньи казармы, пропадал на смотрах — и вёл свою кампанию.

Именно так. Кампанию.

На третье утро меня разбудил грохот во дворе оранжереи. Выглянув, я обнаружила: телегу. Целую телегу цветов. Море пионов, от которого поднимался одуряющий запах, а поверх моря — записку, придавленную камнем. Твёрдым командирским почерком на ней значилось:

«Приказ № 1. Принять цветы. Возражения не принимаются. — А.»

Я стояла в дверях в халате, смотрела на цветочную телегу, перегородившую вход в моё медицинское учреждение, и хохотала так, что перепугала утреннюю очередь с левретками.

Вечером явился и сам главнокомандующий — деревянный, при параде, с лицом человека, идущего на штурм крепости.

— Цветы, — начал он, — были уместны?

— Цветы были прекрасны, Адриан. Все двести сорок штук. Мы поставили их во все вёдра, банки и одну поилку для грифонов. Пациенты в восторге. Один козёл съел три пиона, пришлось промывать желудок, я выставлю тебе счёт.

Он моргнул. Потом до него дошло, что я смеюсь не над ним, а от радости, и уголок рта дрогнул.

— В трактате сказано: «Дама должна быть осыпана цветами», — сообщил он с достоинством.

— В каком трактате?!

Он замялся. Из внутреннего кармана мундира был извлечён — я не поверила глазам — маленький потрёпанный томик: «Трактатъ о галантномъ обхожденіи съ благородными дѣвицами», издание столетней давности. На полях — я успела заметить, прежде чем он отдёрнул книжку, — карандашные пометки его рукой: «выполнено», «уточнить», «проверить на местности».

— Лиам дал, — сказал он мрачно. — Сказал, помогает.

— Лиам издевается над тобой, Адриан. Этой книге сто лет.

— Я догадывался, — ещё мрачнее сказал герцог. — Там в главе третьей сказано серенады петь. Под окном. Я две ночи готовился, потом решил провести разведку и послушал, как поёт Лиам. И понял, что если я спою, ты вызовешь стражу.

— А ты поёшь хуже Лиама?

— Василиса. Я пою хуже осадной катапульты.

Вот в такие моменты — я ничего не могла с собой поделать — у меня внутри всё таяло. Грозный «грифоний волк», гроза трёх границ, стоял передо мной и честно, как на военном совете, докладывал о провале операции «Серенада». Денис вот пел красиво. Под гитару. Всем моим подругам по очереди, как потом выяснилось.

— Знаешь что, — сказала я. — Давай без трактата. Приказ номер два: сегодня вечером ты просто зайдёшь за мной, и мы пойдём гулять по набережной. Без плана кампании. Без этапов. Просто гулять и разговаривать. Справишься?

Он посмотрел на меня с сомнением полководца, которому предложили наступать без карты.

— Разговаривать. О чём?

— О чём угодно. О грифонах можно.

— О грифонах я могу долго, — предупредил он.

— Я знаю, — сказала я. — Мне нравится.

Гуляли мы, кстати, чудесно — если не считать того, что за нами на почтительном расстоянии следовали двое гвардейцев, а на набережной нам «совершенно случайно» встретилась Изольда в умопомрачительном платье и с таким прицельным декольте, что им можно было брать крепости. Она щебетала с Адрианом четверть часа, дважды назвала меня «наша дорогая мастерица» и один раз — «милочка, вы не подержите Бланш». Адриан всю беседу смотрел на неё с вежливым недоумением человека, которому докладывают о делах чужого гарнизона. Когда она наконец отчалила, он повернулся ко мне и спросил совершенно искренне:

— Чего она хотела?

— Тебя, — сказала я.

— Меня? — Он нахмурился, обдумал. — Зачем?

И вот за это — за это невозможное, чугунное, искреннее «зачем» — я его, кажется, и... Так. Стоп. Не отвлекаться. У меня феникс.

А с фениксом было странно.

Всю неделю я вела наблюдения по всем правилам: температура углей, уровень пламени в чаше, масло — я лично вскрывала случайные сосуды, к ужасу жрецов, — свет, режим, посетители. Финн, произведённый в старшие наблюдатели, важно дежурил в Огненном зале посменно с двумя приставленными пажами и вёл журнал: каждый час — отметка, как горит Огонь. Шкалу я нарисовала сама, от единицы до десяти, и повесила на стену зала, чем довела старшего жреца до нервного тика: «Измерять Пламя Династии! Цифрами! Как удой!»

— Именно как удой, святой отец, — подтвердила я. — Удои, знаете ли, не врут. В отличие от молитв, у них есть динамика.

И динамика появилась. Через неделю, разложив журналы на столе в оранжерее, я увидела её собственными глазами — и у меня по спине пробежал знакомый холодок. Тот самый, охотничий.

Огонь феникса угасал не ровно.

Днём он держался: пять-шесть по моей шкале, стабильно. Вечером чуть проседал — усталость, нормально. А вот после полуночи, в самые глухие часы, между второй и четвёртой стражей, кривая каждый раз ныряла вниз — до двойки, до полутора. К рассвету — отползала обратно.

Каждую. Ночь. В одни и те же часы.

Болезни так себя не ведут. Болезнь — она как погода, у неё нет расписания. По расписанию работают только две вещи: люди — и кормёжка.

— Финн, — сказала я, глядя на кривую. — Собирай фонарь и одеяла. Сегодня ночью мы с тобой и Пельменем идём в засаду.

«В засаду», — оживился Пельмень, отрываясь от миски. —«Наконец-то достойное занятие. Что берём из провизии? Предлагаю окорок, сыр, того холодного каплуна с кухни, пирог с почками — и это только на первую половину ночи...»

— Пельмень. Мы идём ловить того, кто по ночам пьёт феникса.

«Я слышал», — невозмутимо ответил дракон. —«Именно поэтому — и пирог с почками. На голодный желудок я никого не ловлю. Я, может, сам кого хочешь выпью на голодный желудок».

Знала бы я, кого мы поймаем в ту ночь, — взяла бы, честное слово, два пирога.