Глава 13. Любое желание

Неделя после Чёрного полудня прошла как один длинный, шумный, золотой день.

Соколиную башню выжгли дотла — грифоны Лиама три часа носили туда огонь, а потом Тимо с братией (старшего жреца тихо отправили «на покой в дальнюю обитель», и братию возглавил, к всеобщему изумлению, вчерашний отлучённый) освятили пепелище. Королеву в моём коробе, обложенную мхом, забрал под тройную печать Теодор — «для изучения, дитя моё, мы обязаны понять, как их выводят, чтобы знать, как их убивать» — и я была с ним совершенно согласна.

Северина судили тихо, без зрителей. Он во всём сознался — спокойно, обстоятельно, с готовностью лектора; назвал схроны, тайники, рецептуры. Не назвал только одного: имён. «Помилуйте, — говорил он с мягким сожалением, — какие имена. Я одинокий старик». Ему определили пожизненное заточение в северной крепости, и увозили его на рассвете, и я — не спрашивайте зачем, сама не знаю, наверное, затем же, зачем приходят к тяжёлым пациентам, — пришла к тюремной карете.

— Пришли позлорадствовать, дитя моё? — Он выглядел выспавшимся и почти умиротворённым. — Не похоже на вас.

— Пришла сказать одну вещь, магистр. Как лекарь лекарю, раз уж вы себя так называете. Нельзя вылечить пациента, убив в нём живое. Это не лечение. У этого есть другое название, и вы его знаете.

Он посмотрел на меня поверх пенсне — долго, внимательно, — и впервые за всё время в добрых глазах мелькнуло что-то похожее на трещину.

— Жена бы с вами согласилась, — сказал он наконец тихо. И, уже из кареты, обернулся: — Знаете, а ведь вы напрасно думаете, что вырвали сорняк. Я не корень, дитя моё. Я — ветвь. Тихое Небо — это небо. Оно везде, — он улыбнулся своей мягкой улыбкой, — куда ни посмотри.

Карета укатила. Настроение она мне, признаться, подпортила — но ненадолго, потому что дома меня ждал скандал: их сиятельство феникс и его высочество дракон делили мою оранжерею.

Эти двое возненавидели... нет, неправильно. Эти двое полюбили друг друга той особой любовью, какой любят друг друга два единственных в мире бессмертных подростка. Возрождённый феникс — юный, ослепительный и невыносимый — на второй же день перебрался из Огненного зала ко мне («Там скучно, там жрецы, а тут наливают бульон и происходит жизнь»), занял верх шкафа с перевязочным материалом и потребовал, чтобы к нему обращались полным титулом: Люминар, Третье Пламя Династии, Свет Короны и Утешение Правящего Дома.

— Длинно, — сказала я. — Король триста лет зовёт тебя Цыпой. Я, пожалуй, тоже.

«ЧТО?! Я — Третье Пламя!..»

«Цыпа», — с наслаждением подтвердил Пельмень со своей подушки. —«Цыпа-цыпа-цыпа».

«Молчать, ящерица-переросток! Тебя назвали в честь ЕДЫ!»

«Меня назвали в честь ЛЮБИМОЙ еды. Чувствуешь разницу, курица? Хотя откуда. У куриц вместо чувств — яйца всмятку».

«Я тебя высижу, недоразумение чешуйчатое!»

— ТИХО! — рявкнула я, и оба заткнулись. — В этом заведении режим. Кто нарушает режим — у того диета. Обоих касается.

Угроза диетой действовала на бессмертных безотказно. За неделю мы выработали устав: шкаф — фениксу, подушка — дракону, подоконник — нейтральные воды, бульон — по расписанию, взаимные оскорбления — не громче мысленного шёпота и не при пациентах. Пациенты, к слову, от такого соседства пришли в состояние перманентного восторга: очередь к «зверолекарю, у которой живут дракон и феникс» растянулась на месяц вперёд, и Финн уже прикидывал, не брать ли отдельную плату «за посмотреть».

А ещё Цыпа рассказал мне всё. Вечером, вдвоём, когда Пельмень усвистал на кухню инспектировать ужин, феникс слетел со шкафа, сел рядом на стол — тёплый, как печка, — и заговорил тихо, без обычного пафоса.

«Я почувствовал их за год до того, как начал гаснуть. Тихие укусы по ночам — сначала думал, старею... А когда понял — понял и другое: мне не отбиться. Их нельзя сжечь — они пьют сам замах. Нельзя показать — они приходят, когда все спят. И я стал искать — не воина, не мага. Того, кого они не увидят. Я смотрел сквозь грань — у нас, у огненных, это есть, последний дар... Я долго смотрел, лекарка. В вашем мире много умелых. Но мне нужен был умелый, который пойдёт. Не за наградой — награду я тогда пообещать не мог. Просто — пойдёт. И однажды я увидел женщину, которая после двух смен, под ливнем, в новых туфлях полезла под мусорный бак за драным котёнком».— Он повернул ко мне золотой глаз. —«Тот, кто идёт в грозу за котёнком, пойдёт и за миром. Это, если хочешь, весь мой расчёт. На дверь между мирами ушло почти всё, что во мне оставалось, — потому я и рухнул так быстро... Прости, что не спросил тебя. Умирающие невежливы».

— Ты извиняешься? — Я почесала его под клювом, и трёхсотлетнее Пламя Династии зажмурилось, как кот. — За то, что подарил мне... — я обвела рукой оранжерею, шкаф, подушку, окно, за которым Мирра гоняла по двору выздоравливающую Стрелу, а Адриан, приехавший с учений, спорил о чём-то с Финном, размахивая свёртком (в свёртке, я знала, был окорок — герцог теперь въезжал во двор не иначе как с данью для дракона), — за всё вот это? Знаешь, Цыпа... давай будем считать, что мы в расчёте.

«Не совсем», — сказал феникс. —«За тобой ещё желание. Королевское. Завтра, между прочим. Ты уже решила?»

Я не ответила. Я смотрела в окно, на двор, и внутри у меня было тихо-тихо — как в операционной за секунду до первого разреза.

Церемонию назначили в тронном зале, при полном дворе — король настоял: «Пусть все слышат. Королевское слово даётся громко». Трон, гербы, тысяча свечей; Цыпа в золотом великолепии на спинке трона, Пельмень у меня на плече («по протоколу дракону положено на плече, я узнавал»), и весь двор — от Изольды в фиалковом шёлке до смотрителей зверинца, которых я потребовала пустить, — в затаившем дыхание полукруге.

— Зверолекарь Василиса, — сказал король, и голос его наполнил зал до потолка. — Ты спасла Пламя Династии, а с ним — королевство. Моё слово было дано при свидетелях: любое желание. Корона слушает. Проси.

И стало очень тихо.

Я знала, о чём думает зал. О сундуках золота. О титуле. О землях. Я видела, как побелели пальцы Адриана на эфесе — он стоял в первом ряду, прямой, как клинок, и смотрел на меня, и вот он-то думал не о золоте. Мы говорили об этом накануне — точнее, молчали об этом весь вечер, пока он не выдержал первым.

«Феникс может открыть дверь домой, — сказал он тогда глухо, глядя в стену. — Я спрашивал у него. Один раз, до солнцестояния — потом грань окрепнет на годы. Василиса. Я хочу, чтобы ты знала: я не стану держать. Не буду давить, не буду смотреть вот так... как сейчас смотрю, прости... Если твой дом там — проси дверь. А если... — он сглотнул, — если останешься, то я всю жизнь, сколько её будет, стану учиться говорить тебе то, что чувствую. Без крыльев. Без приказов. Как получится. Получается у меня, сама знаешь, скверно, но я обучаемый, мне все так говорят...»

Я тогда не дала ему договорить. А сейчас, в тронном зале, я смотрела на него и проговаривала про себя — последний раз, для порядка, как проговаривают перед операцией анамнез, — всё, что осталось за той дверью. Москва. Съёмная однушка. Ипотека, до которой я так и не доросла. Клиника, где меня, наверное, уже уволили за прогулы. Денис — тьфу. Мама... мама умерла три года назад, и это единственное, что там по-настоящему болело. И кот Борщ под лестницей, который считал, что я ему должна.

А здесь у меня была школа с козами и герцогинями. Дракон-подросток и феникс-скандалист. Магда, Финн, Мирра, Лоран, ворчливый король и грифон, который кладёт голову мне на колени. Дело, которое до меня в этом мире не делал никто. И мужчина, который полез за меня под кинжал и на Совет, и который умеет сказать «я боюсь тебя потерять» только словами «это не обсуждается».

Дом — это не точка на карте, вот что я вам скажу. Дом — это где твои любимые.

— Ваше величество, — сказала я, и голос мой разнёсся по залу неожиданно ровно. — У меня одно желание, и оно... боюсь, оно вас разочарует. Мне не нужно золота — я, простите, и так неплохо зарабатываю, спросите у казначейства, я плачу налоги. Мне не нужен титул — «королевский зверолекарь» мне нравится больше герцогини, он честнее заработан. Я прошу другого. — Я развернула заготовленный свиток; Финн писал его под мою диктовку три вечера, высунув язык. — Я прошу Хартию зверолекарского дела. Королевский закон, по которому лечение зверей объявляется в этом королевстве искусством и ремеслом — вольным, почётным и подсудным только Короне. Чтобы школа моя стала Королевской школой навечно, с казённым содержанием, и чтобы двери её были открыты всякому, у кого есть руки и голова, — дворянину, простолюдину, мужчине, женщине, без различия. Чтобы ни одна гильдия, ни один храм, ни один магистрат отныне не смел запретить зверолекарю лечить, а больному зверю — быть вылеченным. И чтобы в каждом городе королевства, — я перевела дух, — рано или поздно, был свой зверолекарь. Вот моё желание, ваше величество. Всё.

Зал молчал. Потом где-то в задних рядах, среди смотрителей зверинца, кто-то начал хлопать — неуверенно, по-простецки, — и через три удара сердца хлопал, гремел, топал весь тронный зал, и король смеялся на троне во весь голос, утирая глаза:

— Нет, вы поглядите на неё! Ей предлагали полкоролевства — она просит хартию! Хартию, господа!

— Полкоролевства я и сама заработаю, ваше величество, — сказала я, когда стихло. — Вот увидите. А хартиюможете выдать только вы.

— Быть по сему! — Король грохнул ладонью по подлокотнику. — Хартию — составить, читать по всем площадям! Школе — содержание из казны, вдвое против прошенного, и не спорь со мной, женщина, я король или кто! И довесок от меня лично, раз уж ты такая бессребреница: дом. Тот, с оранжереей, где твоя школа, — в вечное владение, тебе и делу твоему. Всё! Разойдись!.. То есть — церемония окончена, Багль, как там у тебя по протоколу...

Вечером того же дня, когда отгремело, я поднялась в Огненный зал. Цыпа сидел в своей чаше — он теперь делил время между чашей и моим шкафом — и явно меня ждал.

— Слушай, — сказала я, забираясь на приступку. — Про дверь. Один раз до солнцестояния, да?

«Передумала?»— Он повернул голову, и в золотом глазу не было насмешки. Только внимание.

— Нет. Но у меня там остался должник. Точнее, я — должница... В общем, это сложные отношения. — Я вздохнула. — Скажи, вот эта твоя дверь... она обязательно должна быть большая? Или можно... маленькую? Совсем небольшую. Скажем... — я показала руками, — вот такую. Размером с кота.

Феникс моргнул. Потом в моей голове раздался звук, которого я от него ещё не слышала, — Цыпа хихикал.

«Размером с кота — осилю, — сказал он. — Диктуй приметы, лекарка. Сделаем в лучшем виде».

— Значит, так. Пиши. Кот. Чёрный с белой грудкой, наглый, левое ухо рваное. Отзывается на «Борщ» — в основном презрительным взглядом. Проживает под лестницей дома семь по Весенней улице, город Москва... это большой город, я покажу тебе через ту твою штуку с образами... Особые приметы: считает, что весь мир ему должен. Характер скверный.

«Принято, — торжественно сказал феникс. — В солнцестояние доставим. И, лекарка... одобряю. Наглых надо держать вместе — так за ними проще присматривать».

А предложение мне сделали через три дня, и сделали, разумеется, не так, как планировалось.

Планировалось — я узнала все подробности позже, от Лиама, который не мог не разболтать, — следующее: столичные грифоньи конюшни, закат, начищенный до зеркала Вихрь, и речь. Настоящая, писаная речь на восьми карточках, которую его светлость сочинял четыре вечера, дважды порвал и один раз, по свидетельству денщика, репетировал перед Вихрем, на что Вихрь смотрел «с большим сочувствием».

Я пришла на закате — меня заманили запиской «Вихрь странно держит крыло» (о, классика; я шла и улыбалась во весь рот). Конюшни были подметены до неприличия. Адриан стоял возле Вихря — парадный, бледный, решительный, как перед трибуналом, — и держал в руке стопку карточек.

— Василиса, — начал он голосом главнокомандующего. — Я должен сказать тебе нечто важное, и я... подготовился. — Он взглянул в первую карточку. — «С той минуты, как ты под дождём положила руку на клюв моего грифона...»

Вихрь, скосив золотой глаз, аккуратно, ювелирно вытянул шею — и сжевал карточки. Все восемь. Прямо из герцогской руки, одним неторопливым гурманским движением, глядя при этом мне в глаза с выражением глубочайшего морального удовлетворения.

Повисла пауза. Адриан посмотрел на пустую руку. На грифона. Грифон невозмутимо дожёвывал «нечто важное». Где-то на сеновале, не выдержав, хрюкнул спрятавшийся Лиам.

— Так, — сказал герцог Вэйланд. — Ладно. — Он сделал глубокий вдох, как перед прыжком с обрыва, шагнул ко мне, взял мои руки в свои — ладони у него, у грозы трёх границ, были ледяные, — и сказал просто: — Выходи за меня. Это не приказ. Это самая большая просьба в моей жизни.

Вихрь одобрительно клекотнул. С сеновала донеслись сдавленные аплодисменты одного зрителя.

— Так точно, ваша светлость, — сказала я. И, поскольку он ещё две секунды стоял по стойке смирно, не веря, добавила по-человечески: — Да, Адриан. Да.

Что было дальше — вас не касается. Скажу только, что целоваться его светлость умеет не в пример лучше, чем произносить речи, и что Лиам свалился с сеновала.

Да, и про тотализатор. В казармах, как выяснилось, на дату предложения ставило сорок человек, включая двух поваров и одного капеллана. Сорвала же банк — восемнадцать золотых — Магда, поставившая заочно, письмом из Эльстера, ещё месяц назад: «На первую неделю после моего приезда в столицу, дурни. Он при мне мяться не станет — я ему сама пинка дам». Пинка, клялась она потом, не давала. Но за два дня до предложения, по свидетельству очевидцев, сказала герцогу за ужином, глядя в тарелку: «Хорошая девка. Долго думать будешь — уведут». Считать ли это инсайдерской торговлей, тотализатор спорит до сих пор.