Глава 10. Суд второй, гораздо хуже первого

Судили меня в Палате Королевского совета — с колоннами, с ярусами скамей, с гербами до потолка. Народу набилось — как когда-то в эльстерскую ратушу, только вместо тётки Бруны в первом ряду сидели герцогини, а на возвышении — сам король, мрачнее тучи, и пятеро советников.

Обвинял, разумеется, не Северин — что вы, магистр Северин был слишком скромен для трибуны. Обвинял старший жрец при поддержке казённого законника; Северин сидел сбоку, в рядах «учёных экспертов», сложив на коленях сухие ручки, и смотрел на меня с состраданием. Искренним, я почти уверена. Он вообще, я думаю, искренне меня жалел — как жалеют славную собаку, которую приходится усыпить, потому что она не вписалась в планы.

Обвинение было выстроено на совесть: явилась ниоткуда — ровно к беде. Тварей никто не видел, кроме неё. Коконы — вот они, в её леднике. Дракон — вот он, скрывала чудовище в сердце дворца. И финальный аккорд, от которого ахнули ярусы: «а когда честные слуги Пламени отыскали в архивах древний обряд спасения — обвиняемая, по свидетельству жрецов, тянула и препятствовала!»

Я поднялась, когда мне дали слово, и в который раз в этой жизни подумала, что все суды одинаковы, что в Москве, что в Эльстере, что здесь: выигрывает не тот, кто прав, а тот, кто лучше подготовил документы.

У меня документы были подготовлены.

— Высокий Совет. Меня обвиняют в том, что беда пришла со мной. Проверим по бумагам — здесь любят бумаги, я тоже. — Финн и Мирра внесли и разложили на столе перед советниками стопки журналов. — Вот городские хроники маяка: смотрители Вечного Огня триста лет отмечают его силу. Извольте: тускнеть маяк начал одиннадцать месяцев назад. Я въехала в ворота Драгенхольда сорок четыре дня назад — вот подорожная с датой. Либо я гашу вашего феникса из Эльстера силой мысли, либо обвинение путается в числах. Далее: коконы из моего ледника. Архимаг Теодор!

Теодор поднялся — пышный, важный, злой.

— Подтверждаю под присягой: исследованным коконам не более месяца от роду. Заложены они, судя по стадии, существом взрослым и давно кормленым. Госпожа зверолекарь не могла ни привезти их, ни вывести за срок своего пребывания. Тот, кто их вырастил, живёт при дворце давно. Годы.

По ярусам пополз шёпот. Старший жрец пошёл пятнами:

— Слова! А дракон? Дракона она тоже не скрывала?!

— Скрывала, — сказала я. — Признаю. Скрывала, потому что вы, святой отец, при виде него сделали ровно то, что я предвидела: сеть и клетку. Этот дракон — детёныш, последний известный дракон этого мира, и он — не улика. Он свидетель. Жаль, что суд не слышит зверей... Впрочем. — Я повернулась к советникам. — Высокий Совет, у меня есть свидетели, которых суд услышит. Ваша воля — вызвать их.

— Кого же? — устало спросил старейший советник.

— Во-первых, смотрителей королевского зверинца — они расскажут, кто годами ходит туда ночами «за травками». Во-вторых, купца Лорана, поставщика двора, — у него при себе торговые расписки: кто в этой столице три года скупает через подставных лиц теневой шёлк и лунный воск, единственное на свете сырьё для гнездовой выстилки пустоглотов.

Двери отворились. Лоран — ослепительный, в лучшем камзоле, с поклоном ровно той глубины, какая положена Совету, и ни дюймом ниже, — внёс и выложил на стол кожаную папку.

— Копии заверены гильдией менял, ваши милости. Платежи шли через семь посредников, но золото, как вода, всегда где-то вытекает. Вытекало оно... — он выдержал паузу профессионального рассказчика, — из фонда закупок Королевского архива. Подписи распорядителя прилагаются.

И тут — на этих словах — по палате пронёсся общий вздох, и все головы, одна за другой, начали поворачиваться к скромной фигурке на скамье экспертов.

Магистр Северин снял пенсне. Протёр его — тем самым домашним жестом. Надел обратно.

— Какая великолепная работа, — сказал он с искренним, тёплым восхищением. — Нет, правда, дитя моё. Великолепная. Я говорил им, что вас надо было устранять сразу, ещё в Эльстере, но мне, старику, сказали: не суетись... — Он поднялся — маленький, серый, аккуратный — и палата почему-то замерла, хотя он не повысил голоса ни на волос. — Высокий Совет желает знать правду? Извольте, время как раз подходящее. Правда в том, что сорок один год назад в городке Юглене случился поединок двух благородных магов. Не поделили, кажется, наследство. Огненный шар одного отклонился от щита другого — так бывает, магия капризна, — и упал на рыночную площадь. В базарный день. Моя жена торговала там мёдом. Дочка помогала ей. Девять лет. — Он аккуратно поправил манжету. — Гильдия принесла мне извинения. Письменные. И виру — сорок золотых. По двадцать за душу, стало быть. Мага же оправдали: «неумышленное высвобождение стихии». Стихии, господа. Понимаете? Не человек убил — стихия. Магия. И я подумал: а ведь верно. Виноват не маг. Виновата магия. Она — язва этого мира. Она делает обычную человеческую подлость — всесильной, обычную небрежность — смертоносной. Вы зовёте её даром. Я сорок лет зову её болезнью. И сорок лет — лечу. — Он обвёл палату кротким взглядом. — Тихое Небо — это не секта, господа. Это диагноз. И рецепт.

— Взять его, — негромко сказал король, и голос его был страшен.

— Разумеется, ваше величество, — согласился Северин, не двигаясь с места, пока стража шла к нему через зал. — Только взгляните прежде в окна.

Все обернулись к высоким окнам палаты.

На улице, в разгар ясного утра, умирал свет. Не по-вечернему — неправильно, серо, словно кто-то прикручивал фитиль у солнца. По белым фасадам ползла ржавая мгла. Далеко внизу, в городе, начинали — сначала вразнобой, потом всё слитнее — выть собаки.

— Астроном из меня скромный, — кротко сказал магистр Северин, протягивая руки навстречу страже, — но, сдаётся мне, господа, Чёрный полдень нынче несколько раньше расписания. Видите ли, расписание составлял тоже я. Берите, берите меня, ваше величество. Я своё дело сделал ещё вчера. Теперь его доделает небо.