Глава 11. Тьма над Драгенхольдом
Дальше всё было очень быстро.
Стража скрутила Северина — он не сопротивлялся, он стоял среди хаоса с лицом человека, который наконец-то сдал долгожданный экзамен. Когда его вели мимо нас, он приостановился, посмотрел на меня добрыми глазами поверх пенсне и сказал почти нежно:
— Не вините себя, дитя. Вы были великолепным противником. Просто вы лечите одного зверя, а я — целый мир, и мой пациент...
Договорить он не успел, потому что Адриан ударил его. Один раз, коротко, без замаха — как ставят точку. Магистра унесли. Никто в палате, включая короля, включая стражу, включая, по-моему, самого Господа Бога этого мира, не сделал герцогу замечания.
— Слушать меня! — Голос короля перекрыл нарастающую панику, как таран перекрывает ворота. — Совет — по регламенту осады! Теодор — щиты! Вэйланд...
— Уже, — сказал Адриан. Он уже разворачивался, уже бросал команды подбежавшему Лиаму: гвардию — к Огненной башне, кавалерию — в воздух, оцепить купол...
— Клетку! — закричала я, проталкиваясь через мечущихся советников туда, где у стены палаты, между вещественными доказательствами, стояла завешенная дерюгой клетка с «главной уликой». — Откройте клетку! Мне нужен мой дракон!
— Не положено!.. — пискнул было судебный пристав и увял под взглядом короля.
Ключей от свинцовой сети у пристава не оказалось — ключи были у старшего жреца, а старший жрец, воспользовавшись суматохой, куда-то очень удачно делся (его найдут к вечеру в винном погребе, но это отдельная история). И тогда вперёд шагнул Финн, мой честный Финн, на ходу вытягивая из-за пазухи свёрнутую тряпицу с тонкими блестящими штучками.
— Я завязал, — сказал он мне с достоинством, опускаясь на колени перед замком. — Но инструмент порядочный человек не выбрасывает.
Замок глушащей сети сдался за двадцать секунд. Я содрала с Пельменя свинцовую дрянь — он был тусклый, медный, страшно лёгкий, — и прижала к себе, и он слабо ткнулся рогатой головой мне в подбородок.
«Долго же ты», — прошелестел он в моей голове. —«Я тут чуть не умер со скуки. И немножко просто чуть не умер... Что у нас по расписанию?»
— По расписанию конец света, — сказала я. — Ты со мной?
«Обижаешь».
Мы выбежали из палаты в умирающий день.
Это было самое жуткое, что я видела в двух мирах. Полдень — и сумерки. Ржавые, больные сумерки без заката; солнце в небе съедала чернота, аккуратно, по дуге, как гигантский откушенный пряник. По дворцовым дворам метались люди и тени, где-то сыпалось стекло, ржали кони. Магические светильники вдоль галерей — вечные, негасимые — умирали гроздьями, один за другим, как гаснут окна в засыпающем доме. Со стороны зверинца нёсся многоголосый звериный вой, от которого шевелились волосы. А над всем этим, над главной башней, в темнеющем небе металось, съёживалось рыжее пятнышко маяка — и к нему, со всех сторон, из всех теней, стекалось серое.
Они летели, как пепел наоборот. Сотни. Тот выводок из Соколиной башни, четыреста шестнадцать коконов, вскрылся — и весь, целиком, шёл на прорыв к чаше.
— Не успеем по лестницам! — Адриан уже свистел, закинув голову, и с неба, из ржавой мглы, падал, распахнув крылья, Вихрь. — Василиса! Летала когда-нибудь на грифоне?
— Нет!
— Всё когда-то в первый раз! Финн — к Магде! Скажи ей...
— Сама скажу! — рявкнули сзади.
Через двор, распугивая придворных, катилась знакомая сухонькая фигура в дорожном платке — а за ней двое школьных служителей волокли тюки. Магда. Магда, приехавшая накануне с обозом трав для школы, — Финн выписал у неё припасы на год вперёд, и старуха, разумеется, не доверила груз никому и притащилась за ним сама, ворча на всю дорогу, — Магда, самое прекрасное явление этого чёрного полдня.
— Золотолистник! — крикнула я ей, пока Адриан забрасывал меня в седло позади себя. — И серебряный мох! Весь, что есть! Наверх, в Огненный зал, и жаровни, много жаровен!
— А то я не поняла! — огрызнулась Магда. — Чай, не первый год твои паразиты, девонька!
Вихрь оттолкнулся от плит — и мир ухнул вниз.
Полёт на грифоне сквозь затмение к осаждённой башне — это, доложу я вам, средство от любых сомнений в реальности происходящего. Ветер, ржавая мгла, серые лоскуты, шарахающиеся от грифоньих крыльев, каменный кулак башни всё ближе, — и руки Адриана поверх моих, и его голос сквозь ветер: «Держу».
Мы влетели в Огненный зал через верхнюю галерею — ту самую, нашу засадную.
Внизу шёл пир.
Чашу феникса облепило серое. Твари сидели на краях, на углях, друг на друге — гроздьями, шевелящимся ковром; всё новые протискивались в щели ставен, и с каждым мгновением слабый рыжий свет в центре этого копошения становился слабее. Феникс не бился. Феникс лежал, распластавшись на углях, накрытый серым, и только голова его с золотым, всё ещё золотым глазом была свободна — и глаз этот смотрел вверх, на нас, спокойно и почти виновато. Так смотрят старые собаки, когда им очень плохо и им неловко, что хозяин это видит.
А на груди его, там, где у птиц бьётся сердце, сидела она. Королева. Она вышла из кокона — тварь размером с кошку, полупрозрачная, серо-жемчужная, почти красивая, с крыльями, как два лоскута ночи, — и она не суетилась, как её выводок. Она вросла. Хоботок — я видела его, тонкий, как игла, длиной с моё предплечье — уходил под перья, в грудь птицы, и по нему, мерно пульсируя, поднималось вверх, в раздувающееся брюшко, тёплое рыжее свечение. Последнее.
Дальше я плохо помню порядок — помню картинками, как всегда в самой тяжёлой работе.
Помню, как распахнулись главные двери и в зал вкатилась Магда со своим воинством: тюки, жаровни, кадила, Тимо в подвёрнутой рясе, Мирра с охапкой пучков, Финн, Брок. Как я орала сверху: «Периметр! Дым по периметру, гнать к окнам, к чаше не подпускать!» — и Магда орала на своих, и первые горсти золотолистника легли на угли жаровен, и едкий, горький, благословенный дым пополз по полу.
Помню, как серое взвыло. Беззвучно — но взвыло, всем роем: твари шарахнулись от дымных струй, как от кипятка, смялись, потеряли строй. Помню Адриана, который строил гвардейцев с жаровнями в цепь — «шире фронт! держать интервалы! дыма не жалеть!» — так, словно всю жизнь командовал не кавалерией, а гигантской пасекой. Помню Лиама за окнами — грифоны его крыла ходили каруселью вокруг купола и крыльями, ветром, сбивали, расшвыривали серых, не давая новым протиснуться внутрь.
Помню жреца — из тех, что молились по углам, — который вцепился мне в рукав: «Это кара! Кара за гордыню, мы все погибнем!» — и как я взяла его за плечи и сказала в белое лицо: «Отставить кару. Паника снижает выживаемость на двенадцать процентов. Кадило в руки — и в цепь, святой отец. Быстро». И он пошёл. И махал кадилом так, что расчистил сектор лучше любого гвардейца.
Дым сделал своё: выводок отхлынул от чаши, забился под купол, к окнам — рой редел, таял, твари, наглотавшиеся дыма, падали и скукоживались в серую труху.
Но королева не двинулась.
Королева сидела на груди феникса, под самым его горлом, куда не достигал дым — его собственное слабое тепло отгоняло дымные струи, — и пила. Брюшко её светилось уже вполнеба... вполчаши. А рыжая искра под ней была уже не искра. Так, воспоминание об искре.
И вот тогда — сквозь грохот, дым и вой — я услышала его.
Не так, как Пельменя. Тише. Глубже. Не слова — сразу образы, они распустились у меня в голове, как круги на воде:
Дождь. Ночной московский дождь, лужа у мусорного бака, и я — я сама, увиденная снизу вверх, мокрая, злая, с бесполезным зонтом. Тепло чужих ладоней. «Стой, дурак, я тебе помочь хочу!» Серебристая прореха в воздухе. И золотые глаза чёрного котёнка — изнутри.
Я застыла.
— Это был ты, — сказала я вслух, вниз, в дым и серую смерть. — Котёнок. Это был ты. Ты меня привёл. Ты меня — позвал.
Тепло. Виноватое, старое, бесконечно усталое тепло — как кивок.
И ещё образ, последний, из самой глубины: сотни серых теней над миром, гаснущие огни — один, другой, третий, — и посреди этой тихой гибели одна-единственная фигурка с сумкой через плечо, от которой тварям нет никакого проку. Женщина, чьё лекарство — не огонь. Женщина, которую нельзя выпить.
— Ты знал, что сам не справишься, — прошептала я. — Ты искал не мага. Ты искал того, кого твари не видят. Ты триста лет грел чужих детей, а когда пришла твоя беда — потратил последнее не на себя. На дверь. Для меня.
Тепло. И — тьма по краям образа. Извиняющаяся, отступающая тьма: «прости, я больше не могу держать».
— Нет уж, — сказала я. — Держи. Это медицинское назначение.
Я повернулась к своим. Дым, цепь, Адриан с подпалённым рукавом, Магда, врукопашную добивающая кочергой недобитого гаснеца, — и Пельмень. Пельмень, который всё это время сидел на перилах галереи неподвижно, как изумрудное изваяние, и смотрел вниз, на чашу. Только кончик хвоста ходил ходуном.
«Женщина», — сказал он, не поворачивая головы, и голос его в моей голове был незнакомый. Взрослый. —«Снимай клеща. Только очень чисто, понимаешь? Мне нужен будет чистый очаг».
— Что ты задумал?
«То, для чего вообще существуют драконы», — сказал принц Пельмень. —«Мы не украшение мира, что бы там ни думала моя матушка. Мы — его спички».