Ласка 2. Искушение прошлым — Глава 1. Песок и пепел

Глава 1. Песок и пепел

«Для укрепления духа после потрясения: возьмите горсть кедровых орешков, истолките в ступе с щепоткой соли и сушёной черникой. Залейте тёплым молоком и дайте настояться под шёпот старого дерева. Пейте медленно, чувствуя, как сила земли и терпение времени входят в вас. Не излечивает полностью, но помогает собрать осколки души в новый, причудливый узор».— из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

В месте, где крепостная стена монастыря Скалистого Лиса резко изгибалась над обрывом, будто пронзая бескрайнюю свинцово-синюю гладь неба, скрывалось моё тайное убежище. Сюда не долетали крики чаек с причала, не доносился гул голосов из казарм. Лишь шелест ветра в иглах карликовых сосен, цеплявшихся за расщелины, да глухой ропот вулкана.

Отсюда, с высоты птичьего полёта, Скалистый Лис казался не островом-тюрьмой, а мирно дремлющим зверем. Бирюза океана, тёмная зелень хвойных лесов, ядовито-рыжие полосы застывшей лавы. Всё это сливалось в картину, от которой захватывало дух, и над общим великолепием парил исполинский дымящийся купол — напоминание о том, что под тонкой коркой нашего благополучия всегда бурлит огненная бездна.

Прошёл уже месяц. Тридцать дней. Семьсот с лишним часов. Вечность, вместившая в себя целую новую жизнь.

Я сидела, прижав колени к груди, и смотрела, как холодное северное солнце клонится к горизонту, окрашивая гладкие конусы в нежные розовые тона. Месяц. Всего месяц. Но теперь мы были уже не теми испуганными аристократическими щенками, что высадились на этом берегу. Мы стали стаей.

Первый шок быстро прошёл. Теперь мы просыпались ещё до побудки, не открывая глаз нащупывали обувь и бежали в мыльню. Мы входили на плац, когда первые волны утреннего прилива ещё только катились на берег, и наши тела быстро включались в ритм ежедневной пробежки. Мы научились есть за пять минут, проглатывая густую сытную похлёбку, и чувствовать благодарность за каждую крошку хлеба.

Ночные работы стали нашей второй академией. Мы до зеркального блеска чистили медные котлы на монастырской кухне, и под шёпот воды я узнавала от молчаливых послушников истории их жизней. Сироты, бывшие воры, младшие дети нищих дворянских родов и разорившихся ремесленников. Плечом к плечу с ними мы драили плац гигантскими щётками, и в скрипе щетины по камню слышался скрип судеб, сломленных и заново выкованных здесь, в Обители. Мы мыли крупы в ледяной воде, и пальцами, покрасневшими от холода, учились чувствовать каждое зёрнышко, знать его цену.

Именно здесь, в полумраке подсобок, стирались сословные грани. Ядвига Огинская чистила картошку рядом с девушкой-сироткой, чьи руки были покрыты шрамами. Дмитрий Мухин, привыкший повелевать, молча таскал мешки с мукой, и пот стирал с его лица маску надменности. Мы все были здесь просто трудниками. Голодными, уставшими, но… повзрослевшими.

Отличная школа для золотой молодёжи.

А ещё мы учились. Ростовский и другие преподаватели беспощадно вбивали в нас теоретические азы, словно гвозди под череп. Мы зубрили руны, заучивали законы потоков, магическую теорию стихий. Это была не магия, а высшая математика нового мироздания. И я, учёный из другого мира, жадно глотала эти знания, находя в стройных формулах и аксиомах каркас мне привычной стабильности.

В нашей «валдайской» группе тоже сформировались прочные связи. Кира, с её острым умом и твёрдой волей, стала главным тактиком. Сонечка, с её неистребимым оптимизмом и умением находить общий язык с кем угодно, — душой и дипломатом. Алексей… Алексей стал нашим стержнем. Его спокойная сила и неизменная улыбка в самый тяжёлый момент поддерживали даже самых отчаявшихся.

И наши с ним отношения… Они перестали быть просто игрой. Притворство стало странной формой правды. Моя ладонь в его руке во время пробежек, его быстрая улыбка, украденная мной в коридоре, его молчаливая поддержка всегда и везде — всё это стало частью моей новой жизни. Я ловила себя на том, что ищу его взгляд в столовой, что прислушиваюсь к звуку его шагов. Это было одновременно сладко и невероятно тревожно. Я, опытная и взрослая женщина, прожившая долгую жизнь, рядом с ним чувствовала себя глупой девочкой-подростком, и это пугало и восхищало одновременно.

Шорох шагов неожиданно вывел меня из раздумий. Я узнала его походку, не глядя и даже не оборачиваясь.

— Генерал, принимай мой доклад, — раздался Лешкин голос. — Вот, принёс провиант.

Он устроился рядом, притеревшись горячим плечом. В руках он держал две дымящиеся кружки из толстой глины.

Пахнуло не привычным всем нам монастырским травяным отваром, а настоящим крепким чёрным чаем.

— Как ты умудряешься? — Я с благодарностью приняла кружку, чувствуя, как тепло разливается по ладоням.

— О, у меня много талантов! — Он лукаво улыбнулся. — Особенно я хорош в бытовой дипломатии. Ну чего ты смеёшься, клянусь! В переговорах с братьями-поварами я незаменим! Кто ещё сможет выслушать их бесконечные истории о правилах кваски капусты? Только я!

— Хвастунишка…

Потом мы ещё долго молча сидели, попивая горячий чай и любуясь бескрайним океаном. За этот месяц мы достигли уровня взаимопонимания, при котором слова стали лишними. Эта тишина была куда глубже любых разговоров.

— Ростовский, — наконец произнёс Алексей, глядя куда-то в даль, — снова просил передать, что ждёт тебя на дополнительные занятия. После вечерних пар.

Чай вдруг показался мне горьким. Я поставила кружку на камень и тихо вздохнула.

— Тварь… — ответила коротко. — Видеть его не могу.

— Я так и знал, — Лешка кивнул, не глядя на меня. — Пойдёшь?

В его голосе прозвучала тревога.

— Нет, — проговорила я с силой. — Сам же знаешь.

Он обернулся, и его серо-голубые глаза были серьёзными.

— Знаю. Но он не отстаёт, Лась, точно тебе говорю. Ростовский глядит на тебя, как… — Алексей запнулся, подбирая слово.

— Как на добычу, — горько закончила я.

— Хуже, — тихо сказал он. — Как на собственность, которую он потерял и теперь нашёл. И намерен вернуть. Это уже все заметили.

От его слов я похолодела. Он был прав. Этот настойчивый, неуклонный интерес был больше, чем просто внимание педагога к способной студентке. В нём была знакомая мне до боли собственническая нота. Тем более что особенно выдающейся я и не была. Старательной — да, но не более.

— Разберёмся… — я тихо вздохнула, произнеся это больше для самой себя. — У нас сегодня ещё впереди его пары. Идём?

Алексей коротко усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнули озорные искорки.

— А куда мы денемся. С острова-то?

⤟⤛⥈⤜⤠

Аудитория встретила нас гулом голосов. Мы с Алексеем заняли свои места рядом со всеми «валдайцами и примкнувшими». Я тут же почувствовала на себе взгляды и сквозь ресницы увидела, чьи именно: Ядвиги — едкий и почему-то злорадный, и Гавриила Волынского — сложный и нечитаемый.

Ростовский вошёл как обычно, стремительно. Его появление тут же заставило аудиторию замолчать.

— Добрый вечер, — его низкий бархатный голос заполнил зал. — Рад видеть вас всех в добром здравии. Спешу всем напомнить, что на прошлых занятиях мы разбирали теоретические основы стихийной магии. Сегодня же мы наконец подошли к тому, чтобы… визуализировать их.

По залу пронёсся взволнованный шёпот. Ну наконец-то!

— У каждого из вас есть предрасположенность к определённой стихии, полученная при рождении и по праву крови, — продолжил Ростовский, медленно прохаживаясь перед рядами. — Всего их известно нам семь: огонь, вода, земля, воздух, жизнь, смерть и дух. И явить её вовсе не сложно. Правда, стоит заметить, что речь идёт ещё не о магии как таковой, а всего лишь о её видимом проявлении. В среде образованных магов этот жест считается знаком вежливости. Подобно рукопожатию посвящённых.

Ростовский остановился и медленно поднял руку, демонстрируя свою холёную ладонь. В тот же миг на ней совершенно бесшумно возникла крошечная угольно-чёрная молния, мгновенье спустя с тихим шелестом соскользнувшая в дым.

— Магия смерти выглядит так. Ничего страшного, согласитесь, — произнёс он, переводя взгляд на меня, и в его серых глазах на мгновение мелькнуло нечто такое, от чего я замерла.Предупреждение?

Ну конечно, — подумала с горькой иронией. — Смерть. Какая стихия могла достаться человеку, который в прошлом мастерски разрушал чужие судьбы, карьеры и сердца? Не стихия, а исчерпывающая автобиография. Снова насмешка судьбы!

— Вы просто должны захотеть показать себя, — коротко усмехнувшись, Ростовский опёрся бедром о край кафедры. — Воля. Концентрация. Образ. Кто первый?

Первой вызвалась Зоя Воронецкая. Сосредоточившись, она сдула с ладони сквозняк, сорвавший несколько листков с моей тетради. Потом Арсений Юсупов легко вызвал струйку воды, изящно соскользнувшую с его пальцев. Сонечка, покраснев от напряжения, заставила пару ростков мха прорасти прямо на каменном полу. Даже Ядвига выдавила из себя бледную искру.

Алексей же решительно встал и спустился к Ростовскому. Развернувшись к нам лицом, он закрыл глаза, и на его раскрытой ладони вырос прекрасный кристалл. Изумрудно-зелёный, совершенной формы, под светом магических сфер он сверкал ровными гранями.

— Иллюзия, конечно, — тут же прокомментировал Ростовский, но в его голосе прозвучало явное одобрение. — Но мастерски выполненная. В вас чувствуется очень серьёзный потенциал.

Я сидела, сжимая руки в замок под партой. Ладони были влажными. Пакость, дремавшая в тени, встревоженно пошевелилась, чувствуя мой страх.

— Ласкина, — голос Ростовского прозвучал прямо надо мной.Я вздрогнула. Он неожиданно оказался рядом.

— Продолжим?

Все взгляды теперь были прикованы ко мне. Сделать шаг вперёд и выйти к кафедре оказалось невыносимо сложно. Я ощущала, как ноги дрожат и колени предательски подгибаются.

Соберись, — сурово приказала себе. — Ты ведь не девочка. Ты учёный. Это просто эксперимент.

Я — огонь. Уж так вышло. Огонь — это тепло и свет. Язычки пламени в нашем камине, руки отца, искры гнева, что жили во мне с тех пор, как я увидела расколотый алтарь. Для меня моя магия так же естественна, как дыхание. Этому даже не нужно учиться. Просто быть.

Поймав это чувство, я сконцентрировалась на нём и направила в руку, прямо в центр раскрытой ладони.

И у меня получилось! Крошечное, бледное, трепетное пламя. Как светлячок в южной ночи. Все наши громко и с облегчением выдохнули. Я сама чуть не расплакалась от напряжения.

Но тут произошло именно то, чего я опасалась и в глубине души ожидала. Огонь вдруг рассыпался. С тихим сухим шуршанием он превратился в тонкую струйку мелкого бледно-жёлтого песка, проскользнувшего между пальцами и осыпавшегося на пол.

В аудитории воцарилась пронзительная тишина. Мгновенье спустя её разорвал сдавленный смешок Ядвиги. К нему присоединились другие. Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на песок как на доказательство собственной ущербности. Это было противоестественно. Противно всем законам науки.

Подняв взгляд, я тут же встретилась с глазами Ростовского. В них не было ни насмешки, ни удивления, только холодное торжество. Как у хищника, наконец-то поймавшего давно выслеживаемую добычу.

— Любопытно, — произнёс он так тихо, что слышала только я, и сделал шаг вперёд. — Очень любопытно. Продемонстрируйте-ка ещё раз.

Я послушно раскрыла ладонь, подчиняясь приказу. Мысленно представила огонь, и через мгновение с моих пальцев с тихим шелестом посыпался песок.

Снова.

Ростовский не сводил с меня глаз. Затем он медленно протянул руку и подставил ладонь под мою. Его длинные пальцы коснулись моей кожи.

И мой мир рухнул.

Стена, которую я так старательно возводила на протяжении этого месяца, — стена из разума, воли и памяти — рухнула в одно мгновение от одного только его лёгкого прикосновения. Само существо, самая главная суть Агаты Андреевны Ласкиной узнала его. Узнала на клеточном уровне всю ту боль, страсть, то предательство.

Его тьма обрушилась на меня, как волна. Я не успела даже вскрикнуть. Последнее, что я увидела перед тем, как потеряла сознание, — это глаза Игоря. Взгляд человека, который не просто вернулся. Глаза человека, который совершенно точно знал, кто я такая. И я в этом больше не сомневалась…

⤟⤛⥈⤜⤠

Я пришла в себя от острого запаха нашатыря.

— …совершенно очевидно, что у девушки переутомление и нервный срыв. Ей требуются интенсивные индивидуальные занятия. Под моим наблюдением.

Голос Ростовского был гладким, как шёлк. Умеет он убеждать…

Осторожно приоткрыв глаза, я поняла, что лежу на узкой кушетке в лазарете. Надо мной склонились три фигуры: Ростовский, почему-то державший в руке стакан воды; Сестра Синклитикия, чьи тонкие пальцы осторожно касались моих висков, наполняя разум прохладой и ясностью; и Брат Онуфрий, вцепившийся грубой тёплой ладонью мне в руку. От него исходил странный звук.

Ничего себе! Это была его Тень, невидимая, но вполне осязаемая! Она крупно и громко вибрировала, создавая барьер между мной и профессором.

А вот Пакости я совершенно не чувствовала. Что ужасно нервировало.

— Индивидуальные занятия, профессор? — голос сестры Синклитикии звенел раздражением. — Мне кажется, Вы забываете, что находитесь в обители. Здесь вопросы благополучия трудников определяем даже не мы с вами, и уж тем более не Академия. В этих стенах всем ведает воля Создателя и Устав.

Прикрыв глаза, я себе очень ясно представила, как её ледяной взгляд буравит Ростовского, словно говоря ему: «Я вижу вас насквозь. Я вижу вашу игру».

— Как вам будет угодно, сестра… — профессор ответил ей мягко. Его шёлковый голос как будто потускнел, обнажив серость подкладки. — Но Академия не оставит своего интереса.

Послышался шорох одежды — он развернулся, и его трость сухо цокнула по каменному полу. Потом Игорь фыркнул и вышел, нарочито громко хлопнув массивной дверью в палату. Звук отозвался в тишине лазарета долгим зловещим эхом.

Только тогда я смогла по-настоящему выдохнуть и открыть глаза. Напряжение быстро рассеялось.

Сестра Синклитикия внимательно посмотрела на меня, её тонкие пальцы переместились на моё запястье, вымеряя пульс.

— Дитя, что это было? Что он сделал? — её голос был тихим, но тон очень твёрдым.

Я нервно сглотнула, пытаясь привести в порядок мысли.

— Ничего… Он ничего не сделал. Просто… попросил продемонстрировать стихию. Огонь. А у меня… — я снова почувствовала тот странный сдвиг в реальности, — у меня получился песок. А потом… он коснулся моей руки.

Я не стала углубляться в детали, вспомнив опять тот леденящий ужас узнавания, что хлынул из глубины памяти. Но, кажется, им обоим и не нужно было больше объяснений.

Синклитикия и Онуфрий переглянулись. Взгляд, которым они обменялись, был красноречивее любых слов — тяжёлым, понимающим.

— Песок… — тихо произнесла монахиня, и в её голосе отчётливо прозвучало невольное уважение, густо смешанное с тревогой. — Он нашёл-таки дуалиста…

— Помни, дитя, — произнёс Онуфрий, и его голос звучал с непривычной отеческой мягкостью, — ты всегда можешь найти защиту в стенах обители. У братии. Алексей твой… — он сделал многозначительную паузу, — …ещё мальчик. Пылкий. Сильный духом. Но против настоящих волков его силы и пыла пока недостаточно. Пока.

«Мой Алексей… — с горькой нежностью подумала я, спуская ноги с кушетки. — Какая же ты у меня ещё девочка, Агата Андреевна, если до сих пор веришь в простые решения». Он и не мой вовсе.

Но я не стала спорить. Коротко кивнула, чувствуя на своих плечах груз нового знания. Они видели не просто мой обморок. Они видели бой с Ростовским. Сражение, которое ещё только начиналось. Проводив взглядом монахов, я посидела ещё пару минут, подождав, пока в ушах не перестанет звучать тот гулкий и зловещий хлопок двери. Потом медленно встала и вышла в коридор.

И моё сердце снова ёкнуло, но на этот раз — от неожиданной радости. Прямо за дверью меня ожидала вся наша «валдайская» ватага. С трудом сдерживающая слёзы Сонечка, Кира, поджавшая губы, Юсупов, Воронецкие и… Алексей. Он стоял впереди всех, и лицо его было белым.

Довела парня, Агата Андреевна Ласкина.

Увидев меня и не говоря ни слова, Лешка шагнул вперёд и легко подхватил меня на руки.

— Лёш, нет… — слабо запротестовала я.

— Молчи, — коротко бросил он, уже неся меня по коридору. В его голосе прозвучала мне пока ещё непривычная сталь. — Обед уже заканчивается. Не хочешь же ты, чтобы из-за капризов нашей Ласкиной голодала целая дружина?

Возражать было бесполезно. Я вздохнула, обвила его шею руками и прижалась к тёплому твёрдому плечу, позволяя себе эту минутку слабости.

Мы вышли из корпуса на залитую закатным светом площадку и буквально наткнулись на него. Игорь Валерьевич Ростовский стоял, прислонившись к стене, и нервно жевал соломинку, наблюдая за нами. Казалось, он вовсе не уходил, а только вышел, чтобы затаиться и ждать. Его взгляд был насмешливым.

— Что это вы несёте, княжич Сапега? — голос звучал ядовито. Или мне так казалось? — Раненую птичку? Так нежно.

Не замедляя хода, Алексей шагал мимо Ростовского. Но ответ его прозвучал с удивившей меня надменностью:

— Не птичку, профессор, а трудницу, следующую на обед строго по расписанию. А вы разве не готовитесь к лекции? Или ваши профессиональные интересы сместились в сторону наблюдения за девицами?

Шагавшая рядом молодёжь сдержанно захихикала. Ростовский выпрямился. Его лицо на мгновение исказила такая ничем не прикрытая злоба, что мне стало не по себе.Не проронив ни звука, тёмный колдун развернулся и исчез за углом.

Я прижалась к Алексею, чувствуя, как сильно и часто бьётся его сердце. Он тоже был напуган. Всё, что только что произошло, было лишь первой их стычкой. Опаснейший враг уже стоял у ворот. Он знал мою тайну. И он не отступит.

Игорь совершенно точно вернулся, но на этот раз я не собираюсь позволять ему меня сломить. Теперь у меня есть то, что я не могу потерять.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Месяц и три дня на Скалистом Лисе.

Наконец-то. Я не могла начать эту тетрадь раньше. Ждала знака. И он пришёл — в виде потрёпанного почтового пакета с замысловатыми саркельскими штемпелями.

Письмо от мамы. Саркел. Невероятное, щемящее облегчение, от которого по щекам сами потекли слёзы. Они добрались. Миша… жив. Дышит. Стабилен. Это сухое медицинское слово никогда не звучало для меня такой музыкой. Близнецы — «много лучше», как пишет мама, старый алтарь их быстро восстанавливает. Это лучшая новость. Но дед… Неизвестный мне дед очень плох. И Вася остался на Валдае, присматривать за руинами и хранить очаг. А ещё… у Андрея родилась дочь. Ксения. С чем мама и поздравляет нас всех. Новая жизнь, пришедшая на смену потерям. Простое, дивное чудо.

К письму были приложены маленькие, но бесценные для меня безделушки: крохотный флакончик духов «Фиалка и Снег», пахнущий мамой; изящная подвеска-секретник, чтобы прятать у сердца самое сокровенное; и ещё несколько прелестных мелочей, говорящих: «Мы помним, что ты — девушка, а не только воин».

Но отцовский подарок оказался куда как весомым. Родовой охранный амулет с Саркела. Маленькая, искусно вырезанная из огненного янтаря ласка, застывшая в гибком прыжке. И несколько слов, нацарапанных его твёрдым почерком на крохотном свитке: «Любим. Верим. Молимся». Три слова. Так мало. И так бесконечно много.

Теперь я готова писать. Закрыть розовую тетрадь, открывая сиреневую, с надеждой.

Наблюдение №1: Ростовский не просто узнал меня. Он опознал непонятный мне феномен. Мой «песок», аномалия, которую он, как учёный, намерен изучить. Его интерес перешёл из личной плоскости в экспериментальную. Я очень на это надеюсь.

Наблюдение №2: Семья держится. Это главный фундамент, на котором я стою. Весть о Ксении — как свежий ветер, сметающий пепел нашей общей трагедии. Жизнь продолжается. Наша родовая магия жива и исцеляет своих. Но Вася, оставшийся на Валдае… Его одиночество очень тревожит.

Наблюдение №3: Обитель для трудников — не просто школа. Это крепость, у которой есть свои стражи. И братья готовы вступиться за нас. Их защита — не сентиментальность, а стратегический расчёт. Я становлюсь их активом.

Личная нота: Сегодня я впервые за месяц уснула без страха под сердцем. Пахнущий мамой флакончик стоит на тумбочке, а янтарная ласка греет кожу под рубашкой. Я не одна. И пока у меня есть эта опора, я смогу смотреть в глаза даже призракам из прошлого.

План:

Углубиться в теорию стихий, особенно дуалов. Узнать всё, что можно об этом. Написать Васе. Он не должен оставаться в изоляции. Укрепить альянс с братией. Как? Вот вопрос…

P.S. Иногда, чтобы сделать следующий шаг, нужно получить посылку из дома. Сегодня я закрыла первую книгу своей жизни здесь и открыла вторую. Посмотрим, о чём она будет.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠