Глава 2. Утренние ритуалы

«В небольшой медный таз влей кружку свежего мёда, добавь щепоть сушёной мяты, чабреца, мелко нарубленного имбиря и несколько долек подвяленного яблока. Топи на малом огне, не давая закипеть, пока мёд не станет жидким, как вода. Разлей по кружкам, вдыхая пар. Прогоняет усталость и проясняет мысли. Важно: не добавлять имбирь в полнолуние — может вызвать излишнюю горячность в спорах».— из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Моё утро теперь начинается с ритуала.

Сегодня я снова проснулась за четверть часа до побудки. Тело, привыкшее к строгому распорядку, стало моим хронометром. В предутренней тишине кельи стоял ровный гул девичьего дыхания, перемежающийся мелодичной трелью тихого храпа Сонечки. За прошедший месяц этот звук стал таким же привычным, как шум прибоя за окном.

Бесшумно сползла с койки, нащупала босыми ногами шершавый холодный пол и, сделав пару шагов, тут же устроилась на своём новом плацдарме — узком каменном подоконнике.

В руке уже лежал мой талисман. Янтарная ласка. В полумраке белой ночи камень выглядел тёмным комочком, но стоило сжать его в ладони, как внутри загоралось яркое, тёплое, мерно пульсирующее в такт сердцебиению пламя.Мой огонь.

Я закрыла глаза, носом втягивая воздух. Пахло морем, мылом и… едва уловимыми нотами «Фиалки и Снега». Мой маленький, ежеутренний саботаж. Бунт в виде капли духов, подаренных мамой, против суровой действительности. Пахнуть цветами и зимой, когда вокруг только камень и солёная вода, — это была моя личная декларация независимости. Даже в роли трудницы Агата Ласкина ещё сохраняет свою индивидуальность.

Пальцы сжали амулет крепче. Пламя в нём отозвалось. Время дорого.

Раньше эти утренние минуты были посвящены исключительно тревожным размышлениям. Бесполезному, изматывающему прокручиванию всех возможных и невозможных страхов. Теперь — ритуалу обретения почвы под ногами.Я заставляла себя вспоминать не обиды и беды, а только хорошее. Словно чётки, перебирала тусклые, выцветшие картинки из прошлого, которое сама же пыталась похоронить.

Друзья… те, что были когда-то. Длинная череда разных лиц. Половина навечно забыта, память сохранила лишь очень немногих. Смешной, вечно попадавший в нелепые истории Артём. Навязчивая Лера, которой непременно нужно было знать все детали моей личной жизни. Глупенькая, но беззлобная Ира. Куда они все подевались? А никуда. Я их просто вычеркнула. Твёрдой рукой, будто скальпелем, провела черту и отсекла. Когда я начала выносить людям эти суровые, не подлежащие обжалованию приговоры? Как давно превратилась в чудовище? И была ли Агата Андреевна другой?

Конечно, проще всего было свалить всё на Игоря. Моего рокового учителя, моего личного Мефистофеля. Это он подавал мне пример того самого снисходительно-ироничного отношения к окружающим. Его язвительная ухмылка была заразительна, как чума. Но… Врать себе я запретила давно, глядя в уставшие отцовские глаза ещё там, на Валдае.

Ядовитый червячок обыкновенной гордыни жил и во мне. Да, в каждом юном существе это есть, я уверена. Пока за плечами нет груза настоящих, фатальных ошибок, кажется, что ты-то уж точно умен и силён, совершенно безгрешен. Не то что все эти… стадо.Понимание приходит много позже. С годами. С опытом падений. Или не приходит. И тогда риск оказаться в кромешной тьме одиночества, в холодной ноябрьской квартире, с каждым днём возрастает всё больше.

Печальный сюжет. И повторять его я не собираюсь. Ни за что. Только по этой причине я каждое утро взбиралась на подоконник и, сжимая в руке амулет, заставляла себя вспоминать.

Наш дом на Валдае. Место, где я заново научилась по-настоящему улыбаться. Где впервые за много лет я почувствовала, что значит быть любимой. Не за что-то, а просто так. Именно там я узнала, что есть любовь. Когда любящие тебя люди мчатся через пол-империи, чтобы не пропустить твой выпускной бал. Когда прикрывают собой взрыв алтаря, чтобы у тебя было будущее. А потом… отпускают, благословляя любовью. Это тоже нельзя забывать.Я не забуду.

Тепло амулета растекалось по руке, добиралось до самого сердца. Тревога, застывшая комом в желудке, понемногу отступала, сменяясь чем-то другим. Не привычной уверенностью — нет, до неё было ещё далеко. Тихой, упрямой решимостью. Опорой.

В этот момент раздался пронзительный гудок. Мгновенье спустя казарма взорвалась звуками: зевки, стук дверей, шарканье ног, вздохи, стоны, ворчание. Я спрыгнула с подоконника, набросив на шею шнурок с амулетом.

Утренний ритуал завершён. Можно жить дальше.

⤟⤛⥈⤜⤠

Расписание врезалось в память, как бесконечная мантра. Подъём с первой волной утреннего прилива. Обязательная пробежка. Первый завтрак. Утренние пары. Ровно в полдень — обед. Час Безмолвной Беседы. Вторая тренировка. Вечерние пары. Протяжка. Труды. Ужин. Вечернее Обращение. Общий отбой.

Пробежка. Когда-то давно… Целую вечность назад этот маршрут вдоль кромки прилива казался нам всем адской пыткой. Лёгкие рвались на части, ноги горели, до финиша мы доползали едва ли не на четвереньках.Сегодня же наша группа обогнула уже почти половину острова и лишь запыхалась немного. Расстояние увеличилось вдвое. А усталость… она тоже стала другой. Не выматывающей, а приятной, тягучей, живой. Мы все здесь научились чувствовать свою силу.

«Остров Скалистый Лис, дети мои, — всплыл в памяти гулкий голос Онуфрия. — Не просто вулкан в Северном океане… Он живой. И всегда помогает тем, кто его принимает…»

Процесс утреннего омовения стал простым и забавным. Мы, как стая испуганных рыбок, ныряли в бассейн с водой и тут же выскакивали обратно, хватаясь за грубые полотенца. За эти секунды мы словно бы заряжались. Горячая вода из недр острова смывала не только наш пот, но и остатки усталости.

«Молниеносно» — это слово стало применимо ко многим вещам. К пробежке, к омовению, к еде, к разговорам, к учёбе… даже к заживлению мелких ссадин и ран. Казалось, что остров нас поглощал, перемалывал своим чёрным базальтовым жерновом. Но на выходе получалась совсем не мука… Скорее уж — крепкая, гладкая галька.

⤟⤛⥈⤜⤠

Столовая встретила нас привычным гулом голосов и запахом пшённой каши. Я, не раздумывая, направилась к нашему, «валдайскому» краю стола, как вдруг мой нос уловил новый, пока ещё не знакомый запах. Густой, пряный и сладкий аромат.

— Сбитень, мой генерал, — Алексей, сидевший напротив, подмигнул мне, его глаза весело блестели. — Настоящий, на меду, с имбирём. Да не кривись так, попробуй!

Он сиял так, как будто добыл не глиняный кувшин с напитком, а золотое руно. Лешкины «дипломатические таланты» — умение очень вовремя пошутить, вызвать симпатию у кого надо, — на кухне работали безотказно. Маленькая, почти ничтожная в своём масштабе победа. Но именно такие победы и сплачивают целые армии.

Вокруг кувшина со сбитнем собралась наша маленькая группа: я, Алексей, неизменно серьёзная Кира, ехидный Волынский, вечно взъерошенная, милая Сонечка, смешливый Арсений Юсупов и трогательная Оленька Фомина, та самая, что попала сюда вместе с братом — Олежкой. Сашка Демидов и Воронецкие… Мы чувствовали себя не кучкой безымянных трудников, а почти что семьёй.

— Спасибо, Лёш, — я приняла в руки налитую Сонечкой кружку янтарного напитка, ощущая дразнящий аромат. — Ты настоящий волшебник.

— Волшебник у нас брат Парфений, это его личный рецепт, — легко улыбнулся мне Алексей, но было видно, что моя похвала ему очень приятна.

Потом вдруг его лицо стало серьёзным. Он медленно наклонился ко мне, делая вид, что поправляет выбившуюся из косы прядь, и быстрым движением сунул в ладонь крошечный, туго свёрнутый клочок бумаги.

— Маленькая оказия с Валдая… — шепнул тихо на ухо и тут же поднял голову, широко улыбнувшись пристально изучающей нас Ядвиге.

Сердце ёкнуло. Не глядя, спрятала записку в кулак, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Завтрак прошёл как в тумане. Я механически ела кашу, поддерживала разговор, смеялась шуткам Алексея, но мысли вились вокруг маленького комочка бумаги в руке.

Только когда мы вышли из столовой и у меня появилось несколько минут до первой пары, я отстала от всех, прижалась к холодной стене в нише коридора и развернула записку.Почерк был мне знаком — угловатый, с резкими линиями. Почерк человека, знающего цену времени. Брат. Ласкин Василий.

«Дом стоит. Ремонтируется. Следствие Волкова топчется на месте. Скучаю. Держись».

Вот и всё. Ни одного лишнего слова. Сухой рапорт. Но за этим «Держись» я видела его лицо — суровое, с неизменной короткой щетиной, с глазами, в которых читалась братская нежность. Эта скупая поддержка вызвала странную смесь чувств: накатившие слёзы и одновременно улыбку. Василий был там, на Валдае. Он стал моим тылом. Стеной моей крепости.

⤟⤛⥈⤜⤠

Письма. Не архаичная абстракция, не что-то из прошлой жизни, а насущная необходимость. Улучив минутку перед парой у Ростовского, я устроилась на подоконнике в медленно заполнявшейся аудитории, вырвала листок бумаги из тетради и достала свой верный химический карандаш.

Маме. Княгиня Ольга Ласкина, буквально за несколько дней успевшая стать мне близким, родным человеком. У неё это получилось. Даже если всё дело лишь в моей «старой» памяти, хранящей образ другой Ольги Ласкиной, перед которой мне до сих пор стыдно.

С чего начать ей письмо? «Дорогая мама, здесь всё хорошо, нас не бьют, кормят много и вкусно»? Смешно. Нужно иначе. Собравшись с мыслями, я написала лаконичное, тёплое, полное надежды послание. Расспрашивала о Ксении, о том, как всё прошло, и как поживает неведомый мне брат Андрей. Потом принялась описывать свою жизнь. Не упоминала изматывающие пробежки, чудовищные нагрузки и тонкие игры Ростовского. Вместо этого написала о красоте океанских рассветов, о монастыре. Даже о сбитне, который мы сегодня пили. О Сонечке, которая вечно путает свои носки. В своём письме я рисовала картину пусть трудной, но полной романтики жизни трудника. Ольга должна была видеть не жертву, а сильную дочь. Она в меня верила. И я не могла её подвести.

Василию. С ним было намного сложнее. Написать просто «скучаю»? От такой девичьей сентиментальности он наверняка только поморщится. Моё письмо к нему было сдержанным, как его записка. Немного подумав, я выразила благодарность за весточку. Написала ему, что держусь. Спросила о наших делах. Как поживает наш дом и, кстати, куда дели козу? Нужно было начать разговор. А достучаться до брата проще не через эмоции, а через наше с ним общее дело. Посмотрим, что выйдет…

Закончив, я отложила свой карандаш и уставилась на третий, чистый лист.

Отец. Что я могу написать ему? Человеку, который слова не тратил понапрасну, чья любовь выражалась в поступках? В том, что он отпустил меня сюда, благословив. Долго сидела, пытаясь хоть что-то придумать, а потом быстро вывела:«Подарок твой греет. Учусь. Очень скучаю и очень люблю».Больше ему ничего и не требовалось. Я поняла, что это именно те слова, которых и ждал мой отец. Отчёт и весомое подтверждение того, что его дар работает, что его дочь не сломана и что помнит о главном.

Тщательно складывая странички письма, я почувствовала странное облегчение.

Все дни, проведённые на острове, я получала поддержку семьи. В этом была моя сила.Перед вечерней протяжкой отдам их Онуфрию, пусть отправляет. Может, даже прочтёт… Пусть.

⤟⤛⥈⤜⤠

Аудитория Ростовского была, как всегда, переполнена. К нему на занятия приходили не только послушники (обязанные это делать) и мы, трудники, но и вольные слушатели из братьев, и даже некоторые преподаватели. Атмосфера здесь была иной, нежели на других парах. Не учебной, скорее боевой. Остро-дискуссионной.

Сам он стоял у кафедры, безупречно-невозмутимый, в идеально пошитом тёмном камзоле, и его холодные глаза медленно скользили по нашим рядам.

Тема сегодняшней лекции была мелом записана на доске:

«Дуальность стихийных проявлений: легенда, уникальность или… эволюция?»

— Магия, — начал он, и его тихий голос нас всех заставил — как и всё в этом мире, стремится к равновесию. Единство и борьба противоположностей. Огонь и вода, земля и воздух. Истина, аксиома, незыблемая, как устои мироздания. Но… — тут он сделал театральную паузу, давая нам прочувствовать это весомое «но», — что, если это не догма, а лишь гипотетически подтверждённая стадия? Что, если дуальность — не просто некоторая досадная случайность, а шаг на пути к чему-то более сложному, более… адаптивному?

Все его лекции были выстроены как изящнейшие провокации, и сегодняшняя не была исключением. Он сыпал историческими примерами, цитировал полузабытых мистиков, говорил о теориях, которые Академия давно отвергла как маргинальные.

Сегодня он не смотрел на меня, но каждая приведённая им гипотетическая ситуация, каждый пример «аномалии», проявившей неожиданную стабильность, были адресованы именно мне. Он говорил о тени, способной поглощать не просто магию, а саму суть стихий, и моё собственное существо сжималось в комок. Пакость, дремавшая где-то на периферии сознания, шевельнулась, почуяв моё напряжение.

Наконец, его ледяной и пронзительный взгляд остановился на мне.

— Агата Ласкина, — произнёс он самым вкрадчивым тоном, и взгляды всей аудитории сфокусировались на мне. Все помнили нашу историю. Все ждали её продолжения. — Вы, как человек с безусловно прогрессивным образованием, — тут Ростовский язвительно усмехнулся, явным образом намекая на общеизвестные проблемы женского обучения, — несомненно знакомы с трудами Архимага Симона о равновесии. Как вы полагаете, — он слегка склонил голову, изображая академический интерес, — может ли аномалия, демонстрирующая бо́льшую, чем у классических проявлений, адаптивность и стабильность, со временем стать новой нормой? Или её удел — вечно быть лишь погрешностью?

Вопрос был капканом. Согласиться — значит признать свою «инаковость», поставить себя вне системы. Хорошее слово «погрешность». Но мне оно не подходит. Бездоказательно всё отрицать — проявить свою недальновидность.На это он, по всей видимости, и рассчитывал.

Почувствовала, как по спине бежит мне знакомый злой холодок. Гнев, горячий и ядовитый, подкатил к горлу. Ростовский хотел меня вывести на эмоции. Хотел, чтобы я вспылила и начала оправдываться. Но не для того я каждое утро забиралась на подоконник и сжимала в руке амулет, чтобы так просто сломаться сейчас.

Сделала глубокий вдох, собрала всю свою волю в кулак, заставила голос звучать холодно, ровно, бесстрастно. Отвечала ему не Агаточка Ласкина, юная трудница, слабенький огненный маг, а Агата-учёный. Та самая, что прожила без него десять лет. И собиралась жить дальше.

— Теория Магиуса Симона, безусловно, является краеугольным камнем современной теоретической магии, — глядя ему прямо в глаза, я медленно поднялась с места. — Однако, если мы обратимся к его же более поздним работам, в частности, к «Трактату о метамагических флуктуациях», мы увидим, что он сам допускал возможность эволюции магических парадигм под воздействием внешних, в том числе и общепланетарных, факторов. Таким образом, аномалия, о которой вы говорите, с научной точки зрения, не может рассматриваться как «погрешность», и её потенциальный переход в категорию «нормы» — вопрос не морали, а исключительно опыта, времени и… — я сделала паузу, — способности научного сообщества отказаться от устаревших догм.

В аудитории стояла такая тишина, что был слышен скрип ручки кого-то из задних рядов. Ростовский не дрогнул. Но в уголках его глаз заплясали те самые знакомые мне до тошноты чертики охотничьего азарта. Мой мучитель был доволен. Я сыграла в его игру.

— Блестяще сформулировано, Агата, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала явно слышимая всем похвала. — Надеюсь, ваши практические навыки когда-нибудь сравнятся с теоретическими познаниями. Переходим к следующему пункту.

Интеллектуальный поединок был окончен. Ничья в первом бою. Но наша война ещё только начиналась.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Наблюдение №1: Моя «тыловая база» укрепляется. Ответные письма домой — стратегический шаг по восстановлению и укреплению опор.

Наблюдение №2: Ростовский продолжает свой эксперимент. Его лекция-провокация была попыткой вывести меня в публичное поле диалога и проследить мои реакции. Партия закончилась ничьей, но Игорь доволен — он получил новые данные. Игра продолжается, и правила в ней устанавливает он.

Личная нота: Утренний ритуал и тепло амулета творят чудеса. Бремя тревоги если и не исчезло, то стало меньше. Я не просто цепляюсь за прошлое — я строю из его обломков фундамент для чего-то нового. И первый камень — это твёрдое осознание того, что я не одна.

План:

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠