Глава 14. Капли на стекле

«Для согревающей мази от ломоты в костях и промозглого озноба: возьмите две столовые ложки чистого барсучьего жира, растопите на пару. Добавьте щепотку мелко толчёной сосновой живицы, чайную ложку сушёного зверобоя, три капли пихтового и пять капель камфорного масла. Тщательно размешайте деревянной лопаточкой, перелейте в глиняную баночку, остудите. Втирайте в грудную клетку, спину и ступни перед сном, укутайтесь шерстяным платком. Храните в прохладном месте. Предостережение: не использовать при высокой температуре — может спровоцировать жар». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Этой ночью словно невидимый великан перевернул небесную чашу. Белая ночь с её призрачным сиянием и прозрачными тенями окончательно растворилась в густом, непроглядном мраке. Сначала послышался робкий стук. Сначала редкий, будто кто-то осторожно перебирал мелкие камешки на крыше. Потом чаще, настойчивее. И наконец на весь остров обрушился сплошной, оглушительно грохочущий поток.

Сезон летних дождей.

Не тот ласковый летний дождик, что моет зелень и наполняет воздух ароматом земли. Это был муссон. Первобытная, неистовая стихия, стирающая границу между небом и океаном. Вода лила вертикально, косо, волнами, захлёбываясь в собственном потоке и выныривая снова. Она гудела в трубах, ревела в водостоках, барабанила по каменным плитам двора сплошным, низким рокотом, которому глухо вторил бас океана.

Я проснулась от этого гула и ощущения, что мир перевернулся. Воздух в келье стал тяжёлым, влажным, насквозь пропитанным запахом соли, йода и моря. Сырость висела в лёгких, оседала на коже липкой плёнкой. За окном не было ничего — лишь сплошная, колышущаяся завеса воды, в которой едва угадывались смутные очертания монастырской стены.

Сонечка уже тоже проснулась и села на кровати, сонно утирая лицо.— Опять дождь? — пробормотала она, и её голос прозвучал приглушённо, будто из-под воды.— Не «опять», — поправила её Кира, уже бодро спускавшая ноги с койки. — Всего второй день. Впереди ещё минимум три недели. Начался сезон. Муссон.

Я молча полезла в свой походный мешок, достав оттуда плотную замшевую рубаху, кожаные штаны и тот самый непромокаемый плащ-накидку, в который когда-то упаковывала пожитки на Валдае. Спасибо Алешке, тогда ещё Мухину, за предусмотрительность. И Глаше спасибо! А я-то всё время гадала, зачем мы купили всё это тёплое и непромокаемое снаряжение. Пока другие труженики с тоской разглядывали свои одеяния, вся наша «Валдайская группа» облачилась в практичную амуницию.

Пробежка сегодня стала не тренировкой, а настоящим испытанием на прочность. Мы выбежали на плац, и мощный порыв ветра, несущий с океана горизонтальные струи ледяной воды, едва не сбил с ног. Дождь хлестал по лицам, заливал глаза, мгновенно промочив всё, что не было укрыто магией. Ноги скользили по отполированным дождём плитам, каждый вдох приносил в лёгкие влажный холод. Но тело, закалённое неделями тренировок, отзывалось азартом. Мы бежали, спотыкаясь и смеясь сквозь хлёсткие струи, чувствуя, как разгорячённые мышцы работают вопреки промозглости, как кровь бурлит, отгоняя холод. Это была уже не борьба с дистанцией, а борьба со стихией. И мы побеждали.

⤟⤛⥈⤜⤠

После такого «утреннего душа» вода монастырских купален казалась райским теплом. Мы оттирались грубыми полотенцами до красноты, стараясь прогнать внутренний холод. Завтрак в столовой приобрёл новое значение — пар от гигантских котлов с овсяной кашей на молоке с цукатами и сухофруктами был густым и ароматным, а чайник с крепким травяным чаем передавали по кругу, как драгоценность.

Расписание не изменилось, но каждое занятие теперь тоже имело новый смысл.

У Ростовского тема была обозначена на доске чёткими белыми буквами: «Психотропное воздействие: от навязчивых идей до полного подчинения воли. Теория и начальная практика распознавания».

Аудитория была непривычно тихой. Шум дождя за толстыми стёклами служил мрачным саундтреком. Игорь Валерьевич стоял у кафедры, невозмутимый и безупречно сухой, будто дождь боялся замочить его идеально сшитый камзол.— Сегодня меня попросили провести с вами специальное занятие… — начал он, и его бархатный голос легко перекрыл гул непогоды, — После недавних событий думаю, тема более чем актуальна. — Его цепкий взгляд нашёл меня, но не задел совершенно. — Магия — не только всплески огня и вздымающиеся скалы. Самые опасные битвы часто происходят здесь. — Он легонько постучал пальцем по своему виску. — И воздействие артефактами — примитивный, грубый инструмент. Сегодня мы поговорим об инструментах тонких. О том, как чужая мысль, облечённая в силу, может стать ядовитым червём в вашем сознании.

Он рассказывал о механизмах внушения, о «семенах сомнения», которые можно подбросить в благодатную почву страха или гнева, о тончайших вибрациях, способных вызывать беспричинную тревогу или, наоборот, эйфорию. Это было страшно. Страшнее туманного ползуна. Потому что от когтистой твари можно убежать или сжечь её. А как убежать от собственных мыслей?

— Распознавание подобного внешнего вмешательства, — говорил Ростовский, медленно прохаживаясь между рядами, — начинается с осознанности. Вы должны знать свой базовый эмоциональный фон. Его вкус, его цвет, его ритм. Любое внезапное смещение — беспричинная вспышка раздражения, волна беспочвенной тоски, навязчивая мелодия в голове — может быть сигналом. Задайте себе вопрос: это моё? Или моё было бы иным?

Ростовский провёл быстрое практическое упражнение. Попросил нас закрыть глаза, сосредоточиться на дыхании, а затем послал в аудиторию слабый, почти неощутимый импульс — тень печали. Она накатила волной, тупой и тяжёлой. У Сонечки на глаза навернулись слёзы. Ядвига скукожилась. Я почувствовала, как в груди сжимается холодный ком, и знакомые образы — ноябрьская квартира, бесконечный дождь — попытались всплыть из памяти.

Но рядом, на грани восприятия, слабо шевельнулась Пакость. Не выходя, не проявляясь. Просто напомнила о себе. Тёплым комочком в самой глубине. Я вцепилась в это тепло, как в спасательный круг, мысленно выстроив вокруг себя образ — не стену, а зеркало. Гладкую, холодную, отстранённую поверхность, отражающую всё вовне. Печаль наткнулась на это зеркало, попыталась найти щель, не нашла и отступила, растекаясь по аудитории, но меня уже не затрагивая.

Я открыла глаза и встретила взгляд Ростовского. Он смотрел на меня с тем же холодным интересом, с каким рассматривал бы редкий минерал. В уголках его губ дрогнула тень улыбки. Он понял. Понял, что его урок пошёл мне впрок. И, возможно, сделал меня сильнее против него же самого. Ирония судьбы.

Выходя из аудитории в шумный, наполненный влажным теплом коридор, я невольно искала в толпе привычный силуэт. Алексей стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и что-то внимательно изучал в сложенном пополам листе бумаги. Его лицо было сосредоточенным, брови сведены, губы плотно сжаты. Он не поднял головы на общий гвалт, не кивнул мне, как обычно. Лишь когда я проходила мимо, его взгляд на мгновение оторвался от текста, скользнул по мне и тут же вернулся к бумаге. Он был где-то очень далеко. И эта незнакомая прежде отстранённость кольнула где-то под сердцем острой, обидной иголкой. Я, стиснув зубы, прошла мимо, чувствуя, как по спине разливается жар досады.А чего я хотела? У него свои дела. Серьёзные. Не до меня. Но почему-то мне стало очень холодно, несмотря на влажную духоту коридора.

У Синклитикии занятия проходили в её просторной, пропахшей древесной смолой и ладаном мастерской. Влажность здесь висела почти осязаемо, и монахиня начала лекцию именно с этого.— Любой материал живёт своей жизнью и дышит, — говорила она, положив ладонь на сырую, тёмную дубовую доску. — В сухости он сжимается, замирает. В сырости — раскрывается, становится податливее, но и капризнее. Его песня меняется. Ваша задача сегодня — услышать, как поёт дерево, насквозь пропитанное водой. Как стонет глина, вбирая в себя влагу. Научитесь различать эти ноты. Потому что артефакт, созданный в сухости, может рассыпаться в сырости. И наоборот.

Мы разбились на пары, получив куски сырой глины и обрезки древесины. Задание было медитативным: просто держать материал в руках, закрыть глаза, пытаться ощутить его внутреннюю жизнь. Я взяла в ладони холодный, скользкий ком глины. Сначала — лишь ощущение влажной земли, пахнущей глубиной. Потом, углубившись, я уловила едва слышную, низкую вибрацию — густое, неторопливое бормотание, вязкое, мягкое. Это была песня земли, уснувшей под дождём.

Рядом Сонечка, прикоснувшись к сосновой плашке, вдруг тихо ахнула.— Оно… оно плачет, — прошептала она. — Густыми, смолистыми слезами.Синклитикия, проходя мимо, одобрительно кивнула. Моя подруга оказалась невероятно восприимчива.

Я же, отложив глину, взяла тот самый дубовый брусок, подаренный мне ранее. Сегодня он был холодным и тяжёлым от влаги. Прикрыла глаза, настроилась на его привычную, мощную, грустную песню. И… почувствовала фальшь. Словно в ровный, низкий гул вплелась чужая, тонкая, визгливая нота. Как царапина на старой пластинке. Она была едва уловима, но от неё по спине побежал холодок. Это был не голос дерева. Это было эхо чужого воздействия. Того самого, что пытались произвести на меня через крысу? Или чего-то иного?

Я открыла глаза, встретившись с изучающим взглядом Синклитикии. Она стояла рядом.

— Слышишь? — тихо спросила она.Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Значит, растёшь, — сказала она и отошла, оставив меня наедине с тревожным открытием: моё восприятие усиливалось. И теперь я могла слышать не только песню материала, но и грязь, на нём осевшую.

У мастера Гранита в этот день было шумно. Его кабинет, и без того похожий на лавку то ли таксидермиста, то ли торговца мелкой живностью, теперь был заставлен аквариумами и стеклянными банками, в которых копошилась, плавала и суетилась всякая мелкая тварь.

— Муссон — не время спать! — гремел он, стуча кулаком по столу, на котором в стеклянном ящике нечто, напоминающее помесь слизняка и медузы, пульсировало розовым светом. — Влага активизирует одних, выгоняет на поверхность других! Знать их в лицо — ваша прямая обязанность!

Он показывал нам «капельников» — полупрозрачных земноводных тварей, питающихся магическим конденсатом на стенах; «плесенников», чьи споры вызывали галлюцинации в сырых помещениях; и особенно интересного «туманного лепёшника» — плоского, как блин, паразита, который в дождливую погоду мог парить в воздухе, налипая на кожу и высасывая тепло.

— После истории с подкладом, — тут Гранит сурово посмотрел на меня, — думаю, вам всем стоит знать: некоторые из этой мелюзги — отличные носители для ядов и ментальных вирусов. Обрабатывайте углы, проветривайте, не ходите по лужам, в которых что-то светится. Базовые правила гигиены мага!

Занятие это было невероятно важным. Не абстрактные теории, а инструкции по выживанию. Мы записывали, зарисовывали, а Гранит сыпал историями из жизни, от которых волосы вставали дыбом. В конце он раздал нам по маленькому мешочку с сухой смесью пижмы, морской соли, осиновой золы и мелко толчёного янтаря.

— Для порога! — рявкнул он. — И для подоконника! Не панацея, но мелкую нечисть отпугнёт. Даром! Потому что я не хочу мыть ваши перепуганные морды после встречи с лепёшником!

Мы выходили с его занятия, сжимая в руках мешочки, с чувством, что получили реальный, осязаемый инструмент защиты. В мире Ростовского мы учились отражать невидимые атаки. В мире Гранита — не дать себя съесть.

В столовой за обедом я снова нашла Алексея глазами. Он сидел с Демидовым и Волынским, обсуждая что-то оживлённо, но его улыбка казалась натянутой, а жесты — чуть более резкими, чем обычно. Поймал мой взгляд и коротко улыбнулся. Но вместо привычной тёплой искорки в его глазах читалась какая-то странная озадаченность. Будто друг мой решал сложную задачу, где я была одной из переменных. Он кивнул мне коротко и снова погрузился в разговор. Меня от этого кивка передёрнуло. Хотелось подойти, ткнуть его вилкой в руку и потребовать объяснений. Да что с ним такое? Но я лишь нахмурилась и с удвоенным вниманием принялась за свою похлёбку, словно в ней были спрятаны ответы на все вопросы. Кира, чутко заметившая наш беззвучный диалог, тихо вздохнула и подвинула ко мне тарелку с ржаными сухариками. Молчаливое женское «не парься, бывает». Но от этого легче не стало.

⤟⤛⥈⤜⤠

К концу дня усталость была особой. Она проникала в кости вместе с сыростью. После ужина (густая рыбная похлёбка, рагу, мелкая выпечка и крепкий ягодный взвар) мы с девочками решили заглянуть в монастырскую прачечную — просушить хоть что-то из промокшей на пробежке одежды.

Прачечная располагалась в полуподвале главного корпуса. Здесь было тепло и влажно от пара, густо пахло щёлоком и кипятком. В больших чанах, поставленных прямо на каменный пол, булькала вода, а по верёвкам, натянутым под самым потолком, висели ряды простыней и рубах. Гул голосов послушниц, перекрикивающихся через шум воды, создавал уютный, бытовой гомон.

Мы сдали свою мокрую одежду дежурной сестре по просушке и уже собрались уходить, когда Сонечка всплеснула руками.

— Ой, а я свой сухой платок в кармане оставила! Тот, с кружевами, мамин! — её глаза округлились от ужаса. Безделушка от матери была для неё святыней.

— Беги, спроси, — кивнула я. — Мы тут подождём.

Сонечка юркнула вглубь прачечной, к сушильным полкам за печью. Мы с Кирой присели на низкую деревянную лавку у входа, наслаждаясь теплом. Я закрыла глаза, вдыхая запах чистоты, непременного елового мыла и слушая равномерное бульканье воды. На мгновение это напомнило мне далёкое, почти стёршееся воспоминание из прошлой жизни — ряды стиральных машин в полуподвале, суету, гомон…

Мои мысли прервал голос. Резкий, сдавленный, знакомый. Ядвига. Дрёма мгновенно слетела. Собравшись, я чутко прислушалась.

Голос Огинской доносился из-за массивной кирпичной колонны, скрывавшей от нас дальний угол прачечной.

— …не надо мне твоих слёз! Всё просто. Ты хочешь. Я — могу. Твоя магия духа… она не для того, чтобы в углу кельи сидеть и молиться. Она заслуживает большего. Князя в мужья, например.

Ответный голос был тихим, дрожащим, но я узнала его мгновенно. Оленька Фомина.

— Но… но он на меня и не смотрит… Только на неё…

— Потому что она всё испортила! — ядовито прошипела Ядвига. — Влезла, где не просили, со своей этой… тенью. Но её можно убрать. Аккуратно. Насовсем.

— Я не… я не смогу…

— Ключ дам, — голос Ядвиги стал сладким, убедительным. — Всё устрою. Ты только сделай, что скажу. Немного… подтолкни его мысли. В нужную сторону. Ты же это можешь. Магия духа… разве не для этого?

Вода в чанах вдруг зазвучала громче, заглушая шёпот. Я замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Кира сидела рядом, её пальцы впились мне в рукав. Она тоже всё слышала.

Из-за колонны донесся всхлип. И мне он не понравился. Что-то в нем было такое... неправильное. Фальшивое.

— А если узнают?..

— Не узнают. Дождь зальёт все следы. — В голосе Ядвиги звучала ледяная уверенность. — Решайся. Или так и будешь принцессой в заточении, пока твой брат-некромант будет драить сортиры.

Послышались торопливые шаги — видимо, Оленька убежала. За колонной наступила тишина, а затем — короткий, удовлетворённый выдох.

В этот момент из-за печи выскочила Сонечка, бледная как полотно. В её руках был скомканный платок. Она мотнула головой в сторону выхода, глаза её были огромными от ужаса. Она всё слышала. И не просто слышала — видимо, стояла гораздо ближе.

Молча переглянувшись, мы, не сговариваясь, вскочили с лавки и почти выбежали из прачечной в прохладный, промозглый коридор. Только оказавшись в пустом переходе, остановились, переводя дух. Дождь за узким окном лил с удвоенной силой.

— Боже правый… — выдохнула Сонечка, прижимая платок к груди. — Они… они хотят…

— Убрать меня, — закончила за неё я, и голос мой прозвучал странно спокойно. — А Оленька… маг духа. Менталист. Вот почему её магия не видна. И вот почему Ядвига её купила.

— Ключ… — прошептала Кира. — Она говорила про ключ. От нашей старой кельи? Или… от чего-то ещё?

— Надо предупредить Алексея, — сказала Сонечка, дрожа.

— Нет, — резко оборвала я. — Не его. Он полезет в драку сломя голову. Или сделает что-нибудь глупое сгоряча. Сначала — нам самим разобраться. Понять, что за «ключ». Понять план.

Я чувствовала, как внутри закипает холодная, острая ярость. Они не просто хотели мне навредить. Они хотели использовать слабую, запуганную девочку. Использовать её редкий и прекрасный дар для подлости. И Ядвига, с её обидой на весь мир, была тут главным режиссёром.

— Соня, — я повернулась к подруге. — Ты запомнила всё? Дословно?Она кивнула, её пальцы нервно теребили кружево платка.

— Запиши. Всё, что помнишь. Каждое слово. Это — наше оружие.

— А что будем делать? — спросила Кира.

— Сначала — наблюдать, — сказала я, глядя на потоки воды, заливающие тёмное окно. — За Ядвигой. За Оленькой. Не дать им понять, что мы в курсе. — Я повернулась к ним. — Вы со мной?

В их глазах не было и тени сомнения. Только решимость. Мы были стаей. И на нашу стаю открыли охоту.

— С тобой, — хором сказали они.

Мы пошли обратно в наш флигель под бесконечный, всесокрушающий рёв муссона. Дождь лил, смывая пыль с камней, заливая щели, заглушая звуки. Идеальная погода для преступления.

По пути, у поворота к библиотеке, наткнулись на Алексея. Он вышагивал из канцелярии, задумчиво покусывая губу и перебирая в руках несколько конвертов с сургучными печатями. Увидев нас, крупно вздрогнул, словно пойманный на чём-то, и быстро сунул письма под плащ.

— Сударыни, — кивнул он, и его голос прозвучал как-то неестественно бодро. — Не промокли?

— Ещё как, — буркнула я, не в силах скрыть раздражение.

Он на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Сделал шаг вперёд, будто хотел что-то сказать, протянуть руку… но потом лишь провёл ладонью по мокрым волосам.

— Одевайтесь теплее, — произнёс он уже более мягко, и почему-то растерянно. — Погода скверная. Можно простыть.

И, не дожидаясь ответа, зашагал прочь, растворившись в серой пелене дождя. Я стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри что-то мелко и противно дрожит. И вовсе не от страха перед Ядвигой. От этой внезапной, необъяснимой дистанции, которую он выстроил между нами за один день. Будто я стала не союзником, а ещё одной проблемой, которой нужно заниматься в свободное от написания важных писем время.— Пойдём, — тихо сказала Кира, беря меня под локоть. — Он, наверное, просто устал.Но я-то знала, что дело не в этом. Что-то было не так. И эта новая тревога, наложившись на услышанное в прачечной, звучала как гулкий, тревожный диссонанс.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Первый день муссона. Поздний вечер. Сердце ноет глупо и беспричинно.

Не наблюдение, а признание: Сегодня всё было не так. Дождь, сырость, холод — это ещё куда ни шло. Но он… Он сегодня был другим. Отстранённым. Занятым. Смотрящим сквозь меня. И это… бесит. Нет, ранит. Чёрт возьми, да, ранит, и нечего тут строить из себя беспристрастного учёного! Я, кажется, привыкла к его утренним дежурствам у купален, к этим взглядам, от которых теплеет кожа, к его лёгкому, всегда готовому помочь присутствию. А сегодня — пустота. И я, как дура, эту пустоту ощутила физически — как лёгкое головокружение, как холодок под ложечкой.

Я понимаю умом: у него свои заботы, он взрослый парень, он что-то решает. Может, те самые письма о… нас. От этого становится и страшно, и тепло одновременно. Но девичья, глупая часть меня хочет не благословений и планов, а простого: чтобы он сейчас обнял, прижал к этой своей тёплой, надёжной груди, поцеловал в макушку и сказал что-нибудь бессмысленное и ласковое. Чтобы отогнал эту сырую, липкую тьму за окном и внутри меня. Вот она, правда. Неудобная, инфантильная, но моя.

А вместо этого — заговор. Ядвига. Оленька с её ментальными коготками. «Подтолкнуть» его. К чему? Ко мне? От меня? Мысли о том, что кто-то может ковыряться в его сознании, лепить из него куклу для своих целей, вызывают не холодную ярость, а животный, белый ужас. Не за себя. За него. Он такой прямой, честный, весь наружу. Его так легко поранить изнутри, даже не тронув тело.

Пакость сегодня молчала. Но в её молчании не было пустоты. Была усталость, да. Но и… сочувствие? Тонкая ниточка тепла, тянущаяся от неё ко мне, словно говорящая: «Потерпи. Я тут. И он — там. И это пока правильно». Интересно, это она так думает, или я уже сама начинаю слышать то, что хочу услышать?

Итог дня:

Мир сжался до размеров мокрого камня за окном и до расстояния в два шага, которое сегодня между нами пролегло. Я должна быть сильной. Разумной. Действовать. Следить, анализировать, защищаться. Но сегодня я не хочу быть сильной. Сегодня я хочу быть просто девушкой, которую любимый парень в такую промозглую погоду крепко держит за руку и над которой он не смеётся, даже если у неё от сырости все волосы встали дыбом, как у испуганного ёжика.

Но — не могу. Потому что есть Ядвига с её ядом. Потому что есть Оленька, которую жалею и ненавижу одновременно. Потому что мой долг — не только перед родом, но и перед ним. Чтобы эта его честность, эта прямая, как луч, душа не стала разменной монетой в грязных играх.

Так что завтра я встану, натру согревающую мазь, спрячу этот дневник подальше и снова буду генералом. Но сейчас, в этой тишине, нарушаемой только рокотом дождя, я позволяю себе просто скучать. По его улыбке. По его спокойному «ревную». По теплу его свитера. И это не слабость. Это — та самая опора, за которую буду держаться, когда станет совсем темно и страшно.

P.S. Дождь за окном стихает. Наверное, ненадолго. А я закрываю тетрадь и гашу маячок. И знаю, что завтра, увидев его, буду вести себя как ни в чём не бывало. Но где-то внутри, в самой глубине, будет тихо звенеть этот сегодняшний, обидный холодок. И надежда, что он его заметит. И спросит. И… хотя бы обнимет. Вот и вся моя сложная женская стратегия. Стыдно? Ещё как. Но — честно.