Глава 15. След мокрой тени

«Для защиты от чужого влияния и успокоения взволнованного ума: смешайте две чайные ложки сушёных лепестков белого дикого шиповника с одной чайной ложкой сушёных ягод земляники и щепоткой белых цветков лаванды. Поместите смесь в фарфоровую чашку, предварительно ополоснутую кипятком. Залейте ингредиенты кипятком. Накройте чашку блюдцем и дайте настояться 5 минут. Когда время истечёт, добавьте одну чайную ложку цветочного мёда. Тщательно размешайте напиток серебряной ложечкой по часовой стрелке — это усилит защитные свойства чая. Пить следует не спеша, в тишине, сосредоточившись на своих мыслях. Чай проясняет сознание, создаёт барьер от чужого воздействия и возвращает душевное равновесие. Важное предостережение: не готовить в расписанной красным посуде — утратится защитная сила». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

На третий день муссон уже не был чем-то шокирующим. Он стал данностью, средой обитания, тяжёлым мокрым одеялом, укрывшим остров. Дождь не лил, а вис в воздухе — густая, колышущаяся пелена, в которой растворялись контуры зданий, и только рокот океана напоминал, что мир больше, чем этот серый мешок.

Мы выбрали место и время для встречи с холодной расчётливостью стратегов. Не келья, не укромный угол — это было бы слишком для всех подозрительно. Библиотечный зал, час после ужина, когда там обычно собирались те, кто хотел в тишине почитать или переписать конспекты. Народу сегодня здесь было совсем немного.

Мы сидели за длинным дубовым столом, уставленным стопками книг, якобы готовясь к завтрашней лекции Гранита. Но вместо зверей и паразитов пристально изучали одну-единственную хрупкую мишень.

Оленька Фомина пришла сюда, как обычно, тихо, незаметно — словно тень. Она устроилась в дальнем конце зала, у окна, за которым стояла водяная стена. Её тонкие плечи были ссутулены, а пальцы нервно перебирали край грубого платка. Она не читала, просто смотрела в слепое стекло.

Мы дали ей время устроиться, раствориться в своих переживаниях. Потом, без слов, все разом встали и двинулись к её столу. Не спеша, медленно, неотвратимо, как рок. Сонечка села справа от неё, Кира — слева. Я — напротив. Физически окружили, замкнули кольцо.

Оленька вздрогнула и подняла испуганные глаза. В них мелькнул страх, острое желание сбежать, но пути отступления были перекрыты. — Можно к вам? — спросила я нейтрально, уже опускаясь на стул. Она кивнула беззвучно, ее челюсти сжались.

Минуту мы молчали. Слушали только шум дождя и тяжёлое дыхание Оленьки. — Мы вчера в прачечной кое-что слышали, — наконец начала я без предисловий. — Про ключ. Про магию духа. Про то, как можно «подтолкнуть» чьи-то мысли.

Оленька побелела так, что стали видны синеватые прожилки на висках. Она резко замотала головой. — Я… я не… — Не торопись, — тихо сказала Сонечка. Её голос, обычно звонкий, сейчас звучал мягко, как шёлк. — Мы ведь не к Онуфрию пришли. Пока. — Хотя могли бы, — добавила Кира, а вот ее тон был резким и твёрдым. — После истории с крысой. И после вчерашнего. Это уже не шалость, Оленька. Это покушение. На Агату. И на практически князя Сапегу.

Имя Лёшки подействовало как удар хлыстом. Оленька съёжилась, слёзы брызнули из её глаз, но она тут же их смахнула, опасливо оглядываясь по сторонам. — Только Олегу ничего не говорите! Он ничего не знает, клянусь! — выдохнула она, и в её голосе зазвенела настоящая паника. — Он убьёт меня… или себя из-за позора…

Мы молча переглянулись. Интересные отношения у брата с сестрой… — Тогда, может, тебе стоит поговорить с нами? — Я наклонилась чуть ближе, понизив голос до доверительного шёпота. — Пока ещё есть выбор. Пока это между нами.

Она смотрела на нас, и по её лицу пробегали волны страха, стыда и отчаяния. Внутри неё происходила внутренняя борьба — запуганной девочки, которой умело манипулировали, и сестры, боящейся потерять последнюю поддержку. Или же это мне хотелось видеть в ней именно это?

— Она… Ядвига… — начала Оленька, потом громко всхлипнула, и слова полились густым, непрерывным потоком, будто прорвало плотину. — Она сказала, что видит во мне потенциал. Что я не должна здесь гнить, что мой дар — это ключ к великому будущему. Княгиней можно стать… И она смеялась над тем, как Алексей смотрит на тебя… Говорила, что ты выскочка, что всё испортишь, если вовремя не… не убрать тебя с дороги.

— Ключ от чего? — спросила Кира.

— От… от старой голубятни за восточной стеной. Там, где раньше голубей держали. Она сказала, что там безопасно, там никто не ходит. И дала… рецепт. Как правильно зарядить крысу, чтобы она пошла именно в нужную келью, как сделать, чтобы магия была не убийственной, а… ослабляющей. «Чтоб только испугалась да заболела, дорогу простудила», — так она сказала. Я не хотела смерти! Честно! — её глаза умоляли о снисхождении. — Я только… Я думала, если ты уедешь или заболеешь, то Алексей… он обратит на меня внимание. А Ядвига поможет мне… сблизиться с ним.

В её признании было что‑то страшное. Не злой умысел, а слепое, отчаянное желание вырваться из клетки, пусть даже с помощью отравленного ключа. Её использовали — цинично и расчётливо. Она произнесла это с такой подобранной, наполненной ужасом фразой, будто читала заученный текст. Не «сказала», не «объяснила» — именно «дала рецепт». Странное всё это... Оленька словно старалась вбить в наши головы конкретный образ: Ядвига-отравительница, Ядвига-инструктор. Кажется, я становлюсь параноиком.

— А вчера в прачечной? — спросила я. — Тоже «только подтолкнуть»?

— Она сказала, нужно чуть‑чуть изменить его восприятие. Сделать тебя в его глазах… незначительной. Раздражающей. Чтобы он сам отошёл. А потом… потом я должна была мягко, ненавязчиво войти в его мысли, стать утешением… — Она заплакала уже беззвучно, слёзы капали на стол. — Но я не смогла! Вчера… я услышала ваш разговор и поняла, что вы всё знаете. И мне стало так стыдно и страшно…

Мы переглянулись. Вранья в её словах не было. Была голая, искренняя правда марионетки, вдруг увидевшей нитки.

— Где сейчас Ядвига? — спросила Сонечка.

— Не знаю! После прачечной я её не видела. Она сказала, что если что‑то пойдёт не так, у неё есть «запасной путь». Я думала, это просто слова…

В самый этот момент из‑за дальнего стеллажа с книгами появилась Зоя Воронецкая. Её лицо, обычно спокойное и насмешливое, было напряжённым. Она шла прямо к нам быстрым, решительным шагом.

— Извините, что прерываю вашу… исповедь, — сказала она, бросая быстрый, оценивающий взгляд на заплаканную Оленьку. — Но это не может ждать. Я только что видела, как Огинская, с походной сумкой за плечом, крадётся вдоль южной стены к задней чёрной калитке. Послушники рассказали, что эта дорожка ведёт к старым кельям отшельников у подножия вулкана. Что‑то мне подсказывает, что Ядвига далека от мысли сходить к ним на исповедь…

Зоя стояла, чуть откинув голову, её взгляд метался между нами — она очень нервничала.

— Ты уверена? — вырвалось у меня. — Точно она?

— Видела своими глазами… — Глядя на Оленьку, Зоя отчего‑то нахмурилась и потёрла переносицу ребром ладони. — Да… О чём это я… А! Она была в непромокаемом плаще с капюшоном, но эту походку не спутаешь — словно лиса крадётся. Сумка туго набита. Я проводила её до калитки, но за ней не пошла. Думаю, наша маленькая подруга к этому имеет прямое отношение, — она бросила ещё один взгляд на Оленьку. — И Ядвига решила не дожидаться, пока ей все перья повыщипают.

Фомина громко вскрикнула, прикрыв рот ладонью:

— Она меня бросила… Боже, что же теперь делать?

Её всхлип прозвучал слишком громко, слишком отрепетированно, чтобы быть спонтанным. Как будто она играла для невидимых зрителей в последнем ряду. Кажется, я совершенно запуталась в том притворстве.

— Теперь, — сказала я, поднимаясь, — мы идём к отцу Онуфрию. Всё. Прямо сейчас.

— Но… Олег…

— Олега мы постараемся оградить, — это сказала Кира, и в её голосе прозвучала неподдельная жалость. — Но ты должна рассказать сама. Это твой шанс всё исправить. Или ты хочешь, чтобы…

— Нет! — Фомина снова вскрикнула и подскочила за нами.

Мы двинулись к выходу, невольно образуя живой конвой вокруг Оленьки. Зоя шла рядом — её присутствие добавляло весу происходящему. Она была сторонним, незаинтересованным свидетелем, и это делало историю невероятно убедительной.

По пути, в пустом от людской суеты коридоре (все разбежались по кельям, спасаясь от сырости), мы почти столкнулись с Алексеем и Демидовым. Они о чём‑то горячо спорили, но при виде нашей процессии замолчали. Алексей окинул взглядом моё лицо, Оленьку, Зою — и всё понял без слов. По крайней мере, понял, что случилось что‑то серьёзное.

— Агата? — спросил он коротко, отстраняя Демидова.

— Позже, — бросила я, даже не замедляя шага. — Сейчас мы к Онуфрию. Это важно.

Он не стал настаивать, лишь кивнул и сделал шаг в сторону, пропуская нас. Но его взгляд, тяжёлый и вопрошающий, проводил меня до поворота. «И снова эта дистанция», — мелькнуло в голове, но сейчас было не до того.

⤟⤛⥈⤜⤠

Онуфрий стоял у узкого окна спиной к нам и смотрел в водяную пелену за стеклом. Его широкая, неподвижная спина в грубой рясе напоминала ещё одну каменную глыбу, вмурованную в пол. Рядом, у стола, тихо перебирал какие-то бумаги молодой брат-послушник с румяным лицом, на котором ещё не успели отпечататься все суровости монастырской жизни.

Дверь за нами захлопнулась. Оленька вздрогнула и прижалась к косяку, словно пытаясь раствориться в шероховатой поверхности дерева.

Онуфрий медленно обернулся. Его взгляд неспешно прошёлся по каждой из нас, будто взвешивая, оценивая, сверяя с неким внутренним каталогом. Задержался он на заплаканном лице Оленьки дольше, чем на других. Ничего не спросил. Просто ждал.

Я сделала шаг вперёд, собрав остатки самообладания. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.— Брат Онуфрий. Мы пришли с важным сообщением. Касается покушения на меня и… подготовки нового.

Я изложила всё чётко и на удивление лаконично: подслушанный в прачечной разговор, признание Оленьки, её запутанные мотивы, ключ от голубятни, план Ядвиги. Голос Зои Воронецкой, добавившей деталь о бегстве Огинской, прозвучал как точка в этом повествовании.

Онуфрий слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменной маской. Только маленькие, глубоко посаженные глаза сузились, превратившись в две щелочки. Когда я закончила, он медленно кивнул раз, другой, будто сверяя услышанное с какими-то своими соображениями.

Потом его взгляд упал на Оленьку. Она съёжилась ещё больше.— Так, — произнёс Онуфрий. Его голос звучал задумчиво. — Значит, так. Магия духа. Ментальное влияние. Умно. Грязно, но умно.

Оленька зашевелилась, её губы дрогнули, явно готовые излить поток оправданий, слёз, мольбы.— Я… брат Онуфрий, я не хотела! Она меня заставила, она сказала…— Закрой рот. — Неожиданно грубо отрезал Онуфрий, и в его тихом голосе вдруг зазвучала сталь. Он даже не повысил тона, но Оленька заткнулась мгновенно, будто ей в горло воткнули пробку. — Твоя роль мне ясна. И не пытайся воздействовать на меня. Бесполезно.

Он перевёл взгляд на меня, и в нём виделось разочарование.— А скажи-ка мне, Ласкина. Почему вы пришли ко мне только сейчас? Угрозы услышали вчера. Решили разобраться сами? Поиграть в сыщиков?

Вопрос попал в самую точку. Мы с подругами переглянулись. Внезапно все наши вчерашние резонные доводы — «не спугнём», «соберём доказательства», «разберёмся сами» — под его взглядом рассыпались в прах, обнажив истину: мы испугались. Испугались масштаба, ответственности, испугались признать, что эта игра перестала быть игрой. И за этой боязнью стояло что-то ещё.

— Мы… думали, — начала я, и голос мой прозвучал неуверенно. — Нам показалось, что нужно больше фактов…— Показалось, — повторил Онуфрий без выражения.

Он кивнул брату-послушнику, который уже замер в ожидании приказа.— Позови сестру Синклитикию. И брата Анастасия. Пусть возьмёт с собой Иллариона. Это срочно. Скажи — дело по подкладу и ментальному вмешательству.

Послушник молча кивнул и бесшумно выскользнул за дверь.

Тишина в кабинете стала давящей. Слышно было, как за окном воет ветер, как тяжёлые капли бьются о стекло. Оленька тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в ладони. Я чувствовала, как по спине ползёт холодок — не от страха, а от осознания собственной глупости. Мы, такие умные, такие взрослые, позволили себя обвести вокруг пальца. Нет, хуже — позволили влезть в свою голову! Самоуверенность снова стала моим слабым местом.

Дверь открылась без стука. Вошла сестра Синклитикия. Её появление всегда было подобно вхождению спокойной, глубокой стихии. Сегодня она казалась ещё более сосредоточенной и серьёзной. Её взгляд мгновенно оценил обстановку, задержался на Оленьке, потом перешёл на нас.— Сестра, — кивнул ей Онуфрий. — Посмотри их.

Синклитикия ничего не спросила. Она подошла ко мне первой. Её пальцы, прохладные и твёрдые, коснулись моих висков. Я замерла, чувствуя, как по телу разливается лёгкая, щекочущая волна.— Камень, который я тебе дала, — сказала она, не открывая глаз. — Где он?

Молча удивившись, я полезла в карман брюк. Чёрный агат лежал там. Я вытащила его и протянула сестре.Вокруг раздался общий сдавленный вздох.

Камень значительно преобразился. Из глубокого, бархатисто-чёрного с загадочными переливами, каким я его получила от Синклитикии, он превратился в светло-серый, мутный, словно покрытый пеплом. И на ощупь был холодным, практически ледяным.

Синклитикия взяла его, сжала в ладони. Её лицо оставалось невозмутимым, но в уголках глаз залегла глубокая, усталая складка.— Он впитал ментальный яд, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово прозвучало с ледяной ясностью. — Который тебя отравлял последние дни. Яд, отнимающий волю. Ясность мысли. Подменяющий твои собственные решения чужими, навязанными. Делающий тебя… управляемой.

Она подняла глаза, обводя взглядом меня, Сонечку, Киру.— А вы все были резонаторами. Усиливали эффект друг для друга. Круг доверия стал петлёй.

От этих слов мир накренился. Всё встало на свои места. Моя необъяснимая раздражительность. Странная отстранённость Алексея — да была ли она странной? Или это я, отравленная, воспринимала его нормальную озабоченность как холодность? Паника, которая накрыла после разговора в прачечной, — естественная реакция или усиленный ядом страх? И самое страшное — наше решение «разобраться сами». Это было наше решение? Или нам его мягко подсунули, ослепив, оглушив?

В этот момент дверь снова открылась. Вошли двое рослых и плечистых братьев в простых монашеских одеяниях. Один — пожилой, с лицом, словно вырезанным из морёного дуба, другой — молодой, с внимательным, но нечитаемым взглядом. Брат Анастасий и брат Илларион. В руках старшего была пара наручей из тусклого, серого металла, похожего на свинец.

Онуфрий кивнул в сторону Оленьки.Она вскрикнула, отпрянула к стене, но братья действовали быстро, уверенно, без суеты. Молодой быстро поймал её за запястья. Старый Анастасий щёлкнул застёжками наручей. Металл блеснул тускло, и почему-то запахло еловым мылом.

В момент щелчка второй застёжки произошло нечто странное.На нас всех словно рухнула тишина. Глубокая, оглушительная, будто из мира выдернули все звуки. Потом — обратный удар.

Сонечка, стоявшая рядом со мной, беззвучно сложилась, как тряпичная кукла, и осела на каменный пол. Её лицо было бледным, как мел, веки дрожали.

Кира схватилась за край стола, её пальцы побелели от напряжения. Она резко, судорожно сглотнула, её лицо позеленело. Онуфрий молча подвинул к ней массивную медную урну, стоявшую в углу. Кира наклонилась над ней, её плечи затряслись от беззвучных спазмов.

А я… я ощутила, будто из меня выдернули хребет. Опору. Мир поплыл, цвета поблёкли. Я качнулась, упираясь ладонями в холодное дерево стола. И в этой неожиданной пустоте, в этом ватном безволии я наконец, наконец почувствовала её.

Пакость.Маленький, крошечный тёплый комочек где-то глубоко в груди. Слабый, как первый вздох новорождённого. Но чистый. Свободный от липких, чужих, ядовитых нитей, которые всё это время оплетали моё сознание, мои решения, мои чувства. Она просто была. И её присутствие, хрупкое и настоящее, стало единственной точкой опоры во всеобщем крушении.

— В лазарет, — прозвучал спокойный голос Синклитикии.Она уже подхватила полненькую Сонечку, легко, почти без усилий взяв её на руки. Кивком головы остановила потянувшегося было на помощь Иллариона.— С ней я сама разберусь, девушкам помогите.

Брат Анастасий взял под локоть Киру, которая, бледная и дрожащая, выпрямилась, смахивая с губ следы болезни. Я сделала шаг, и мир снова закачался. Ко мне шагнул Илларион, но я отстранила его жестом. Сама. Я должна дойти сама.

Мы медленно двинулись к выходу, странная, пошатывающаяся процессия. На пороге я обернулась. Онуфрий смотрел на нас, его каменное лицо наконец выражало отчаянную, болезненно-острую печаль. А рядом, у стены, стояла Оленька в свинцовых наручах. Она смотрела на нас широко раскрытыми глазами, в которых мне виделась пустота.

Дверь закрылась, отсекая нас от этого тяжёлого взгляда.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Ночь после.

Агатовый оберег лежит на столике у койки. Серый, пепельный, мёртвый. Я смотрю на него и не чувствую ничего. Ни страха, ни триумфа, ни даже облегчения. Пустота. Та самая, о которой говорила Синклитикия. Только она не оглушающая, а… тихая. Как после долгого, изматывающего плача, когда слёз больше нет, а внутри — выжженная равнина.

Меня отравили. Не ядом из склянки, а чем-то гораздо более тонким и мерзким. Моими же чувствами, моими страхами, моей привязанностью к нему. Взрастили семя сомнения, полили его моей же обидой и ревностью (да, признаю это сейчас, в темноте, когда некому врать) — и вырастили чудовище, которое почти заставило меня поверить, что он отвернулся. Что он — часть проблемы.

Как же я была глупа. Как самонадеянна. Я, Агата Андреевна, учёный с аналитическим складом ума, позволила влезть себе в голову, как последней доверчивой дурочке. Позволила, потому что болело то самое место, которое я так тщательно скрывала даже от самой себя. Место, где жила та самая маленькая Агата, которая боится быть ненужной. Снова. Опять.

Я думала, главная битва идёт с Ростовским, с теневыми заговорщиками, с аберрантами. А она шла внутри. И её я почти проиграла. Не потому что слаба. Потому что слишком долго старалась быть сильной одной. Не доверяла. Даже ему. Особенно ему.

Сонечка спит под действием седативных трав. Её сон тяжёлый, прерывистый. Она, с её открытым сердцем, приняла на себя самый мощный удар — её дар сделал её идеальным резонатором. Кира отходила дольше всех — её железная воля сопротивлялась до последнего, и расплатой стала страшная, выворачивающая наизнанку рвота. Я… я отделалась этой ледяной пустотой. И возвращением Пакости.

Она вернулась не торжествующим пламенем, а тёплым комочком где-то под сердцем. Как котёнок, забравшийся под рубашку, чтобы согреться. Не требует ничего. Просто есть. И её немое присутствие сейчас дороже любых слов. Мы обе ранены. Мы обе обмануты. И мы обе — выжили.

Вспоминаю его взгляд сегодня в коридоре. Не отстранённый. Встревоженный. Вопрошающий. Он что-то чувствовал. Чуял неладное, как чуткий зверь. А я, отравленная, приняла его тревогу за холодность. Боже, как же это пошло и банально. И как невыносимо больно.

Уже этим утром нужно будет искать Ядвигу в скалах у подножия вулкана. Мир снова наденет маску суровой необходимости.

Но сейчас, в этой тишине лазарета, под однообразный шёпот дождя, я позволяю себе не думать об этом. Я просто лежу и слушаю, как внутри, в самой глубине, тихо-тихо пульсирует тепло. Моё. Настоящее. Не отравленное.

И вспоминаю момент из далёкого детства. Мне лет пять. Я заболела, температура под сорок. Мама (настоящая, первая) сидела у кровати, положив мне на лоб ладонь — прохладную, узкую, пахнущую лекарством и яблоками. Не говорила ничего. Просто сидела. И в этой тишине, в этом простом прикосновении была вся безопасность мира.

Сейчас у меня нет маминой руки на лбу. Но есть это внутреннее тепло. Есть знание, что за дверью наверняка дежурит он. Даже если я этого не вижу. Даже если уже через несколько часов мы снова будем спорить и он будет называть меня «генералом», а я его — несносным мальчишкой.

И есть странная, горьковатая мудрость, пришедшая вместе с пустотой: сила — не в том, чтобы не подпускать никого близко. Сила — в том, чтобы, подпустив, суметь отличить своё настоящее чувство от ядовитой подделки. И доверять не только голове, но и тому самому тёплому комочку под сердцем. Ему. И ей. И даже этой глупой, ранимой девочке внутри, которая так соскучилась по простому человеческому теплу.

Камень на столике больше не чёрный. Но, кажется, я тоже стала другой.

Скоро опять будет трудно. Но, так получилось, что я наконец-то готова попросить о помощи. Хотя бы у него. Хотя бы взглядом. И, возможно, это и есть самая большая победа за все эти странные, страшные, прекрасные месяцы.

Дождь за окном стихает. Наступает короткая, влажная тишина. Затишье перед новой бурей? Кто знает… В этой предутренней тишине я, кажется, начинаю слышать снова. Сначала — собственное сердце. Потом — тихое посапывание Сонечки. Потом — далёкие шаги в коридоре. Знакомые. Родные.

Я закрываю глаза. И впервые за много дней не строю планов. Просто дышу.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠