Глава 10. Урок, который нельзя пропустить

«Средство, спасающее от психотропного магического воздействия средней степени: возьмите голову репчатого лука, очистите и нарежьте полукольцами. Обжарьте на сухой сковороде до темно-золотистого цвета. В ступке истолките две щепотки морской соли, пять горошин черного перца и сушеный корень дягиля. Смешайте с жареным луком, залейте стаканом кипятка и томите под крышкой на слабом огне, пока жидкость не уварится вдвое. Процедите. Пить мелкими глотками, предварительно подержав во рту кусочек льда. Не применять при беременности и в первые три дня после новолуния. Помогает от тошноты, головокружения и ощущения, что мир вот-вот перевернется». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Ну конечно, он знал. Игорь Валерьевич Ростовский не мог не знать. Его лекция, запланированная на послеобеденное время, была посвящена магическим психотропным воздействиям и методам ментальной защиты. О чем всем нам сообщила размашистая надпись мелом на грифельной доске. Это был настолько явный вызов, что даже самые неосведомлённые слушатели начали тут же шептаться, бросая на меня любопытные взгляды.

Он вошёл, как всегда, стремительно и бесшумно. Начал рассказывать об энергии мысли, о том, как можно направленным намерением влиять на сознание, о примитивных, но эффективных артефактах: «куклах» или «подкладах». Каждое его слово и каждый пример попадали прямо в цель. Он не сводил глаз с моего лица, словно пытаясь найти малейшие признаки слабости.

По окончании детального и развернутого доклада он вызвал к доске меня. И почему я не удивилась?

— Агата Ласкина! — Отряхнув руки от мела, он радостно улыбнулся. — Исходя из теории, которую мы только что разобрали, как вы думаете, почему подобные «игольчатые куклы» часто оказываются эффективнее сложных заклинаний прямого действия против подготовленного мага?

Вопрос был с подвохом… Признать эту самую эффективность — значит показать свою уязвимость. Отрицать — проявить невежество.

Я сделала глубокий вдох, собирая всю волю в кулак, мобилизуя весь старый опыт. Отвечала Ростовскому не Агаточка, а Агата-учёный, которая читала Карла Поппера, Томаса Куна, Сагатовского да ещё с десяток теоретиков философии науки, чьих имён в этой аудитории не знал никто. Кроме, само собой разумеется, Ростовского.

— Эффективность примитивных артефактов, — начала я, глядя ему прямо в глаза, — часто основана не на силе, а на принципе обхода. Сложные защиты мага настроены на отражение направленных атак, на распознавание чужой магической сигнатуры. «Кукла» же работает через симпатическую связь, через предмет-посредник, который является частью бытового, не магического контекста. Она атакует не барьеры, а фундамент. Не разум, а подсознание. Как тихий, неощутимый яд, который копится месяцами. Её сила — в незаметности и в эксплуатации базовых инстинктов страха и самосохранения, которые обходят рациональный контроль.

В аудитории повисла тишина. Ростовский смотрел на меня, и в его глазах отражалась знакомая, дьявольская смесь эмоций: досада от моего ухода от прямого ответа, восхищение точностью формулировок и та самая жадность, которая когда-то меня покорила.

— Блестяще, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала неподдельная похвала. — Жаль, что столь глубокие познания не всегда спасают от… бытовых неожиданностей.

Аудитория нервно вздохнула. На этом лекция и закончилась. Все начали расходиться. Прихватив карандаш и тетрадь, я собралась выскользнуть вслед за друзьями, но Ростовский остановил меня:

— Агата, могу я попросить вас задержаться?

Лешка, шедший буквально на пару шагов впереди, немедленно замер и оглянулся. Поймав его взгляд, Игорь насмешливо усмехнулся:

— На пару минут? Брат Онуфрий просил обсудить ваши… средства защиты.

Что ж… Вполне объяснимая просьба. Помахав рукой Алексею, я оглянулась на опустевшую аудиторию и кивнула.

Мои друзья молча переглянулись и двинулись дальше. Когда последние слушатели вышли, Ростовский неспешно приблизился ко мне. Красиво он ходит. Движения матёрого хищного зверя. Они всегда меня завораживали. Мужской голос теперь звучал тихо, интимно:

— Нам нужно обсудить кое-что ещё… Агата…

Я обернулась и оказалась с ним лицом к лицу. Он стоял слишком близко. От него пахло дорогим табаком, нежно любимым Ростовским сандалом и чем-то ещё, неуловимо знакомым... Запахом его кожи?

Тело опять подвело меня: женская плоть, словно подчиняясь неведомой силе, откликнулась на этот аромат сладкой, вязкой волной. Мышцы живота предательски напряглись.

Стой, глупая. Это не ты. Это та я, далёкая, наивная женщина, ослеплённая иллюзией его мужественности. И куда тебя понесло? Крошка Агаточка Ласкина и понятия не имела, каким Ростовский был в постели… Да и я, если честно, уже плохо помнила…

Попыталась взять себя в руки, но тщетно.

— Ваши знания впечатляют, — произнёс Игорь тихо, пристально глядя на меня. — И ваши таланты. Особенно — удивительная способность создавать мне проблемы, верно?

Игорь медленно поднял руку. Костяшками пальцев, прохладными и твёрдыми, провёл по моей щеке, от виска к подбородку. Прикосновение было лёгким, но обожгло раскалённым железом. Голова закружилась, в ушах зазвенело, мир поплыл. Это было оно — то самое, знакомое, гипнотическое влияние. Власть, против которой у меня не было защиты.

Или теперь она есть?

Ведь теперь нас было двое: женщина, которую он сломал. И девушка, у которой был свой, живой, тёплый Лешка. Давай, выручай меня, Ласка. Ведь ты — это я!

Из последних сил вызвала в памяти его образ. Не просто картинку, а живое тактильное ощущение: тепло его свитера на моих плечах, твёрдость руки, взгляд, полный страсти, и тихое, честное: «Ревную». Вцепилась в это воспоминание, как утопающий в соломинку.

И всё наваждение разом схлынуло. Как будто пелена упала с глаз. Я медленно отстранилась, подняв руку к щеке, чтобы стереть ненавистное прикосновение.

Ростовский замер. На его лице мелькнуло неподдельное удивление. Он не ожидал отпора. Не думал, что его чары сработают не до конца?

В ответ я оскалилась.

— Я всего лишь ученица, мой Мэтр, — произнесла низким голосом и поклонилась, играя в покорность. — Вижу, вы и здесь не отказались от своих старых привычек и всё так же испытываете слабость к… нимфеткам?

Слово «Мэтр» повисло в воздухе. Так я называла его в те редкие моменты нежности, когда чувствовала себя бесконечно счастливой. Это была наша игра, наш тайный код. Сейчас я бросила этот код ему в лицо, как обвинение.

Грубо, я знаю. Прости меня, автор романа моей новой жизни, он сам виноват.

Игорь вздрогнул, будто его ударили. Рука, застывшая в воздухе, тяжело упала. Он сразу же отступил, выразительное лицо стало каменным. Но в глазах на мгновение промелькнуло что-то странное: боль, растерянность или страх?

Что, оружие оказалось с подвохом? Ударило в ту же точку, что и меня? Он не знал, что я знаю? Или сам не ожидал, что воспоминания о прошлом окажутся фактором уязвимости для него самого?

Выяснять это сейчас я была совершенно не в силах. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Громко фыркнув, я развернулась и, вызывающе стуча каблуками казённых ботинок по каменным плитам, зашагала прочь, оставляя его одного в пустом тёмном коридоре.

Потом как-нибудь договорим… Если я захочу. И если я доживу.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

День выдался бесконечно долгим. Хотя нас и освободили от патруля и от Протяжки, напряжение не отпускало ни на секунду. Новая келья в старом флигеле у библиотеки была просторнее, но холоднее. Наши вещи ещё не вернули. Я сидела на голом матрасе, сжимая в руках агат и янтарную ласку, и чувствовала себя выжатой, как лимон.

Но откладывать наш разговор больше было нельзя.

Он ждал меня на стене, на нашем месте. Алексей стоял, опираясь на парапет, и смотрел на затянутое лёгкой дымкой море. Его фигура в сумерках казалась особенно одинокой. Услышав меня, он обернулся. По-детски растерянное выражение загорелого лица. Обкусанные губы. Взъерошенные волосы.

— Лась, — прошептал он, не сводя с меня глаз.

Я молча подошла к нему и поставила на каменный парапет между нами глиняный кувшин, укутанный в ткань, а сверху выложила два пирожка, завёрнутые в салфетку. Маленькая оказия от брата Парфения, добытая не без труда.

— Расскажешь? — спросил Алексей уже громче, не притрагиваясь к еде. — Если хочешь.

И я рассказала ему почти всё. О сне, где Дмитрий замахивался на меня (опустив детали квартиры, просто сказав «кошмар»). О пропавшем носке и вердикте Синклитикии об «игольчатой кукле». О встрече с Ростовским, опустив, конечно, самую суть — наше прошлое. Но описала его попытку воздействия и свой отпор. Алексей слушал, не перебивая, и лицо его становилось всё бледнее.

Когда я закончила, он ещё долго молчал, глядя куда-то поверх всё сгущавшегося тумана.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и его голос звучал непривычно твёрдо. — Значит, так. Вспомни, пожалуйста, кто мог видеть, где вы храните ключи? Кто мог подобрать твой носок? Начинаем с нашего круга. Фомины, Воронецкие, Ядвига, Юсупов, Волынский… Даже Демидов. Аккуратно, нельзя их пугать. Просто пока наблюдаем.

Я кивнула, поражённая его собранностью.

— Во-вторых, — он продолжал, — Лась… А теперь совершенно серьёзно. Ты больше не ходишь одна. Никогда. Рядом всегда кто-то из наших. Я договорюсь с Юсуповым, с Волынским. Даже с девочками, если надо. Мы составим график. Пусть все видят, что ты не одна.

— В-третьих, — он медленно развернулся ко мне, — Дмитрий. Он заинтересован в тебе. Мы можем это использовать. Не напрямую, нет. Но если осторожно, через разговоры, навести его на мысль, что настоящая угроза его будущим планам — не ты, а тот, кто пытается тебя устранить или сломать. Пусть его опыт и ум работают на нас. Пусть ищет врага. Уверяю тебя — он отлично умеет копать.

Циничный и совершенно взрослый ход. Я смотрела на него, на этого юношу, который ещё месяц назад был просто «Лешкой», и не узнавала его.

— Леш… А зачем это тебе? — неожиданно для себя самой тихо спросила я. — Что ты получишь от этого всего? Кроме головной боли и риска?

Наверное, я напрасно позволила себе этот выпад. Но если мы говорим как взрослые люди, то и условия стоило обсуждать еще на берегу.

Друг мой нахмурился, а потом вдруг улыбнулся совершенно мальчишеской и немного смущённой улыбкой.

— Воплощу свои коварные планы. Видишь ли, милый дружочек… Меня больше не устраивает роль «прикрытия». Или даже «друга детства». — Он сделал шаг вперёд. Его рука осторожно легла мне на плечо. Мужская ладонь была тёплой, тяжёлой. — Я хочу быть для тебя кем-то большим. Во всём. В учёбе, в… — он запнулся, но взгляд его не дрогнул, — …в жизни. И не пугайся так. Ты не можешь всё тащить на себе. И я не позволю.

Наверное, это не было признанием в любви. Скорее — договором. И, глядя в его серьёзные, повзрослевшие глаза, чувствуя тепло его руки сквозь грубую ткань сарафана, я поняла, что отталкивать его — не только глупо, но и жестоко. Это сделало бы его уязвимым. А враг уже показал, что не брезгует ударами из-за угла.

Рвано выдохнув, я сделала шаг навстречу, закрыла глаза и уткнулась лбом в его грудь. Он на мгновение замер, как будто не веря увиденному, потом его руки осторожно обняли меня. Нежно, но крепко.

— Хорошо, — прошептала я в его свитер. — Хорошо…

Впервые за этот бесконечный, страшный день я позволила себе расслабиться. Хотя бы на минуту. Потому что теперь я была не одна. У меня теперь своя стая. И свой человек. А это уже была сила, с которой приходилось считаться.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из новой, сиреневой тетради.

Дата: Вечер после лекции-поединка и разговора на стене. Всё тот же день, новая келья.

Наблюдение №1: Сегодняшняя схватка с Ростовским была иной природы. Это была не интеллектуальная дуэль, а атака на соматическом, почти животном уровне. Он использовал память тела — запах, прикосновение, гипнотику взгляда. Моя контратака («мой Мэтр») сработала по тому же принципу — ударила в эмоциональную память. Его реакция (шок, боль, отступление) доказывает: связь между «тем» Игорем и «этим» — не односторонняя. Это не просто мой призрак. Это наша общая рана. Опасно к ней прикасаться, но знать о её существовании — уже сила. Теперь я знаю, что у него тоже есть уязвимое место, и оно связано со мной.

Наблюдение №2: Партнёрство с Алексеем приняло конкретную, рабочую форму. Его план — не порыв влюблённого мальчика, а продуманная стратегия. Использовать Дмитрия, выстроить круг безопасности, вести расследование — это методы взрослого человека, понимающего, что в этой войне нужны не только грубая сила и эмоции, но и интрига, расчёт, манипуляция. Его стремительное взросление пугает и завораживает одновременно. В его объятиях на стене я чувствовала не только защиту, но и тяжесть этой новой, взваленной на себя ответственности. Он больше не хочет меня просто оберегать. Он хочет со мной быть. И кажется, я готова принять эти правила.

Наблюдение №3: «Игольчатая кукла» как феномен. Её механизм (симпатическая связь через личную вещь) указывает на глубоко личный, мелочный характер атаки. Это не военная диверсия. Это бытовая пакость, возведённая в магический абсолют. Злоба, зависть, ревность — вот её топливо. Это сужает круг, но и делает врага более отвратительным. Тот, кто это сделал, не просто хочет помешать, испортить, насолить. Это уровень соседской склоки, но с доступом к магическим знаниям и монастырским ключам. Омерзительный гибрид.

Наблюдение №4: Моё внутреннее состояние. Анализ как защитная реакция. Пока я разбираю события на составляющие, классифицирую угрозы, строю планы — я не чувствую того всепоглощающего ужаса, который накрыл меня утром. Страх отступает. Тяжесть агата в кармане и тепло янтаря на шее — как физические напоминания: у меня есть точки опоры. Внешние (Синклитикия, Онуфрий, круг своих) и внутренние (разум, память, воля). И новая, странная опора — партнёр, который стоит рядом.

Личная нота: Сегодня я впервые не просто отбилась. Я контратаковала. И не магией Пакости, а словом, памятью, пониманием слабости противника. Это даёт опьяняющее, опасное чувство силы. Опасное — потому что может привести к переоценке своих возможностей. Ростовский ранен, но далеко не побеждён. Враг с иглой — где-то здесь, в двух шагах. Алексей взял на себя неподъёмный груз. А я сижу и пишу в тетрадку, как учёный, описывающий эксперимент, в котором сама же является главным подопытным кроликом. Абсурд. Но это мой способ не сойти с ума. Пока я анализирую — я контролирую. Или получаю хотя бы иллюзию контроля.

План:

1. Тактика против Ростовского: Сохранять дистанцию и «академический» тон. Любое его приближение парировать отсылками к теориям, цитатами. Превратить любое взаимодействие в семинар. Лишить его возможности вывести меня на эмоциональное поле, где он силён.

2. Работа с кругом безопасности: Завтра же обсудить с Кирой и Соней конкретные шаги по наблюдению. Распределить, за кем кто будет присматривать (ненавязчиво). Чтобы поговорить с Арсением и Волынским, лучше послать Алексея — мужской диалог часто куда конструктивнее.

3. Дмитрий Мухин: Завтра на утреннем построении встретить его взгляд и слегка, почти незаметно кивнуть — не как другу, а как соучастнику, который понимает серьёзность происходящего. Инициатива к контакту должна исходить от него, но я даю сигнал, что готова его признать в этой новой, вынужденной коалиции.

4. Пакость: Сегодня, перед сном, не просто поблагодарить, а попробовать мысленно «обсудить» с ней произошедшее. Передать образы: запах Ростовского, ощущение иголок в крысе, тепло агата. Посмотреть, будет ли ответная «волна» — понимания, успокоения, предупреждения.

5. Себе: Выкроить один час полного одиночества. Не для размышлений о врагах, а для простого молчаливого созерцания моря. Восстановить внутренний баланс, стёртый сегодняшними битвами. Иначе можно сломаться, даже имея самых лучших союзников.

P.S. Вчера мне подложили яд под кровать. Сегодня я обменялась ядовитыми уколами с призраком из прошлого и заключила военный союз с юношей, который становится мужчиной на моих глазах. Завтра, возможно, придётся копаться в грязном белье чужих мотивов и страхов. Иногда второй шанс прожить жизнь ощущается не как дар, а как чрезвычайно сложная миссия с кучей побочных квестов. Но, чёрт побери, если уж играть, то играть до конца. И играть на победу. Пусть даже правила пишутся по ходу дела, а противники не знакомы с понятием «честная игра». Моя ставка — моя новая жизнь. И я не намерена её сбрасывать со стола.