Глава 21. Ночь под водой

«Настой для отсечения навязчивых мыслей: смешать щепотку сушёных листьев пустырника, три шишечки свежего хмеля, пару листиков мяты, несколько палочек нарезанного корня валерианы и ломтик очищенного корня солодки. Под светом полной луны залить крутым кипятком, накрыть и настаивать ровно семь минут. Добавив столовую ложку гречишного мёда, пить медленно, отпуская тревоги. Побочный эффект — внезапное осознание того, что большинство проблем не стоят и капли этого настоя». — Из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Центральный обзорный зал постепенно пустел. Зеленый полумрак подводного мира, отражаясь в хрустальных стенах, отбрасывал светлые, дрожащие тени на лица уходящих абитуриентов. Восторженное восхищение медленно уступало место усталости. Разговоры затихали, превращаясь в монотонный гул. Представление завершилось. Призрак Северной Пальмиры, мой личный призрак, растаял за кормой, исчезая в морской глубине.

Я продолжала крепко держаться за холодный металл поручня и чувствовала себя так, будто меня пропустили через огромные магические вальцы. Все мышцы были напряжены до предела, веки налились тяжестью, а в висках непрерывно пульсировала монотонная, раздражающая боль. Словно кто-то выжег изнутри всё лишнее — эмоции, силы, саму способность что-либо чувствовать, кроме всепоглощающей усталости.

Алексей, чьё молчаливое присутствие было единственной твёрдой точкой в этом плывущем мире, медленно наклонился ко мне.

— Проводить? — его голос прозвучал приглушённо, будто сквозь толщу воды.

Я покачала головой, с трудом заставив мышцы шеи повиноваться.

— Нет. Спасибо. Я… я сама. — Мой собственный голос показался мне чужим, сиплым от слёз, которые я уже перестала замечать. — Мне нужно… одной.

Он не стал настаивать. В его глазах читалась странная, тяжёлая задумчивость, будто он решал сложную задачу, не находя ответа. Коротко кивнув, Лешка отодвинулся на шаг, давая мне пространство для отступления.

— Спокойной ночи, Ласка.

— И тебе, — пробормотала я и, оттолкнувшись от поручня, поплелась по коридору, не оглядываясь.

Сонечка и Кира ждали меня у выхода. На их лицах читалась тревога и искреннее беспокойство. Я поймала их взгляд и снова покачала головой — не сейчас, позже. Подруги поняли. Кира кивнула, а Сонечка послала мне воздушный поцелуй. Этот лёгкий, детский жест неожиданно сдавил мне горло.

Я шла по бесконечным, похожим друг на друга коридорам «Лунного Меридиана», и мои ноги, казалось, сами знали дорогу. Мысли путались, цепляясь за обрывки увиденного: гранитные набережные, покрытые водорослями, как сединой, пустая Сенатская площадь, недостроенный купол Исаакия… Мой город. Которого не было. Который никогда не станет тем, что я знала.

«Приди в себя, Агата, — мысленно одёрнула я себя строго. — Сначала — убежище, отдых и восстановление. Анализ — потом».

Дверь в мою каюту оказалась закрыта. Я нажала на ручку — магический замок мягко щёлкнул, створка отъехала в сторону. Внутри горел свет. И он освещал… ну, разумеется. Очередную проблему.

На койке, которую я уже мысленно называла своей, сидели Казимир и Зоя Воронецкие. Они расположились с таким видом, словно это их личное пространство. Рыжие, как лисы, и такие же подвижные. А на соседней возлежала Ядвига Огинская. Она не просто заняла свободное место. Она устроилась на нём, как королева на троне, откинувшись на подушки с книгой в руках, и её присутствие заполняло собой всё тесное пространство каюты, словно густой, удушливый аромат.

Три пары глаз внимательно смотрели на меня. Зоя — с ленивым, испытующим интересом. Казимир — с нескрываемым любопытством, в котором, однако, читалась тень смущения. Взгляд Ядвиги был нарочито безразличным. Хотя… нет. Она изучала меня, как энтомолог — редкое, но досадное насекомое.

Внутри у меня что-то коротко щёлкнуло. Усталость, скорбь, опустошение — всё это кристаллизовалось в холодную, твёрдую решимость. Хватит. С меня на сегодня достаточно.

Переступила порог, позволив двери закрыться за моей спиной.

— Простите за беспокойство, — мой голос прозвучал на удивление ровно и тихо, но с такой твердой ноткой, что Зоя невольно прищурилась. — Но вы занимаете мою койку. И, собственно, мою каюту. Я хотела бы отдохнуть. Без незваных гостей.

Воздух сгустился. Ядвига медленно, с театральным изяществом, опустила книгу.

— Вашу? — она подняла идеально очерченные брови. — Милая княжна, вы, наверное, устали и всё перепутали. Это наша общая каюта. А свободных коек, как видите, нет.

«Ах ты, самка собаки, — беззлобно, почти отстранённо подумала я. — Так и знала, что без этого не обойдётся».

— Не перепутала, — парировала я, не повышая голоса. — Меня поселили именно сюда. И моя койка — вот эта.

— Я указала на занятое Воронецкими место. — Прошу вас освободить её.

Зоя фыркнула, обменявшись с Ядвигой быстрым, понимающим взглядом. Мол, смотри, какая наглая. Но Казимир, к его чести, смутился. Он даже встал, и его лицо залила густая краска.

— Княжна, прошу прощения, — заговорил он, запинаясь и избегая моего взгляда. — Мы… мы были уверены, что панна Огинская плывёт здесь одна. Она нас… уверила в этом.

Вот уж не сомневаюсь. Конечно, уверила. Вся такая важная пани Огинская, плывущая в вип-каюте, в гордом одиночестве. И, судя по всему, эта засранка даже не предложила своей «подруге» свободное место! Нет, чтобы потесниться. Устроила из каюты салон для приёма гостей.

Я не стала озвучивать эти мысли. Просто стояла и смотрела на Ядвигу. Пристально и безразлично. Она же, в свою очередь, уставилась на меня. Её взгляд был тяжёлым. Она явно пыталась меня смутить, заставить отвести глаза, опустить голову. Старая, как мир, детская игра.

Это, малышка, ты зря со мной связываешься. Потому что смутить Агату Андреевну Ласкину, месяцами ночевавшую в палатках в самых что ни на есть суровых полевых условиях, где понятие личного пространства сводилось к спальному мешку, а скромность — к возможности отвернуться, было задачей архисложной. Особенно сейчас.

Я больше не чувствовала себя юной восемнадцатилетней девочкой. Эта химера куда-то испарилась, смылась слезами по погибшему миру. Осталась только я — взрослая, уставшая и непоколебимо серьёзная женщина. Юность, конечно, штука заразительная. Как, впрочем, и глупость.

Не говоря ни слова, я подошла к своей дорожной сумке, стоявшей в углу. Расстегнула магические застёжки, вытащила несессер, подняла с узкой полки свернутую казенную простыню и тонкое шерстяное одеяло. Потом, не торопясь, подошла к койке, на которой сидели Воронецкие.

— Прошу, — сказала я, и в моём голосе не осталось ничего, кроме ледяной вежливости.

Казимир, красный, как его волосы, буквально отпрыгнул от койки. Зоя, недовольно скривив губы, медленно поднялась. Я молча застелила койку. Потом повернулась к ним спиной и принялась раздеваться.

Сбросила обувь. Мои пальцы потянулись к молнии на мягких брюках из тонкой шерстяной ткани. Вокруг повисла напряжённая тишина, которую я почувствовала буквально кожей — смесь удивления, любопытства и неодобрения.

Именно этого, видимо, оказалось достаточно для Казимира. Он резко схватил сестру за локоть.

— Зоя, пошли, — его голос прозвучал хрипло и требовательно.

— Казик, да что ты… — начала было та, но брат уже тащил её к выходу, не слушая возражений.

Проходя мимо Ядвиги, он бросил ей сквозь зубы:

— И тебе тоже. Хватит.

Ядвига, всё ещё сидевшая на своей койке с видом оскорблённой невинности, фыркнула, её губки сложились в презрительную гримаску.

— Ласкина! — выдохнула она с таким холодным негодованием, будто я совершила нечто непоправимое. — Да что ты творишь! Дикость какая!

Дверь задвинулась за их спинами, отрезая шипение Зои. Наконец-то. В каюте воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом магических двигателей.

Только теперь, не глядя ни на кого, ибо смотреть было уже особенно и не на кого, я спокойно стянула брюки. Под ними была длинная, до середины бедер, нижняя рубашка из мягкого хлопка и то самое практичное, но откровенно женственное бельё от Глаши.

Скомкав дорожную одежду, я сунула её в сумку и затолкала её под койку. Потом плюхнулась на матрас, натянула на себя одеяло и, повернувшись к стене, потянулась к магическому светильнику у изголовья.

«Концентрация, — приказала я себе. — Представь рубильник. Щёлк».

Верхний свет погас. Каюта погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь тусклым аварийным свечением у двери.

Я закрыла глаза, погружаясь в долгожданную, тягучую темноту. Но сон, как это часто бывает с людьми моего склада, был чутким, как у дикого зверя. Я всегда «спала с оттопыренным ухом», как говаривал Игорь Валерьевич, даже в его личной постели. Полевая привычка. Опыт.

Когда я услышала тихий, осторожный шорох рядом, я даже не успела открыть глаза. Моё тело мгновенно отреагировало, подчиняясь инстинкту, опередившему мысль.

В то же мгновение из складок одеяла у моих ног с тихим, едва уловимым шелестом, словно пламя, раздуваемое ветром, вырвалась Пакость.

И вырвалась она не в том виде роскошной белой ласки, что так восхитила отца. Нет. В каюту явился жуткий огненный аберрант. Крупный, размером с собаку, с полыхающей кожей, огромными светящимися жёлто-оранжевыми глазами-блюдцами и голым, змеиным хвостом с жидкой кисточкой на конце. Она встала на койке, выгнув спину, с громким шипением её пасть распахнулась, обнажая ряды игловидных зубов. От Пакости исходил едкий запах жженой серы и ощущение дикой, неукротимой мощи.

Демон и есть. Натуральный, компактный и концентрированный.

Моя соседка проявила удивительное самообладание. Вместо того чтобы закричать или броситься к двери в панике, она лишь громко и прерывисто вздохнула. В полумраке каюты я заметила, как в том месте, где стояла моя сумка, зашевелилась тень Ядвиги.

Пойманная с поличным Огинская была застигнута врасплох. Её поза и местоположение ясно указывали на то, что Пакость застала её за попыткой проникнуть в мои вещи.

В каюте установилась зловещая тишина, которую лишь изредка нарушало низкое, угрожающее урчание, исходящее из глотки моей Тени. Ядвига медленно, очень медленно выпрямилась во весь рост. Её лицо в полумраке было бледным, как полотно, но губы сжаты в тонкую, упрямую ниточку.

— Хм, — коротко, почти негромко хмыкнула она.

Она молча направилась к двери. Её движения были стремительными, уверенными и точными, словно возвращение клинка в ножны. Дверь мягко открылась и тут же закрылась, оставив меня в одиночестве.

— Пошла доносить, — сообщила я Пакости, усаживаясь на койке. — Ну, конечно. Что же ещё остаётся делать благородной девице, пойманной с поличным на воровстве? Обвинить во всём демона.

Я потянулась и почесала Пакость за ушком, в том месте, где кожа была особенно мягкой и тёплой. Она тут же отозвалась громким, довольным мурлыканьем, совсем как кошка, и прижалась горячим лбом к моей ладони.

— А теперь, моя радость, — тихо прошептала я, — прими-ка приличный вид. Сейчас к нам наверняка придут гости.

В моём сознании неожиданно появился яркий образ. Он был чужим, но совершенно ясным. Я увидела Ядвигу Огинскую, но не глазами человека, а глазами Пакости. Это было странное, искажённое видение: фигура девушки светилась холодным, фосфоресцирующим светом. Её движения были невероятно плавными, словно в замедленной съёмке, а от её фигуры исходил… запах. Нет, это был не физический запах, а скорее ощущение, как будто сама её сущность источала что-то невероятно притягательное, вызывающее слюнотечение. Настоящий деликатес.

У меня аж челюсть свело от внезапного, волчьего приступа голода, нахлынувшего из ниоткуда.

— Да ты… голодна, моя девочка, — прошептала я, сглатывая комок в горле и сжимая пальцами её огненную шерсть.

— Нет, жрать людей я никак не могу тебе позволить. Уволь. Давай-ка немного потерпим. Я и сама ведь не ужинала. Предлагаю считать это диетой. Когда приплывём, обещаю, обязательно подумаю над твоим меню. Договорились?

Пакость, словно поняв каждое слово, жалобно угукнула, а затем с тихим урчанием ткнулась мне огненной, но не обжигающей щекой в ладонь. Свечение погасло, чешуйчатая кожа сменилась на ослепительно белую шерсть, а в моих руках тут же уютно устроилась крупная, роскошная ласка, размером почти с кошку. Она лизнула мне пальцы шершавым язычком, соскользнула на одеяло, свернулась калачиком у моих ног и затихла, лишь кончик её не слишком пушистого хвоста подрагивал в такт дыханию.

И не успела я как следует вздохнуть с облегчением, как за дверью каюты послышались чьи-то стремительные шаги и взволнованные голоса.

Время спектакля, похоже, пришло. Пора зрителям рассаживаться в партере и готовить бинокли.

Откинув одеяло, я оперлась спиной о холодную металлическую стенку каюты. Пальцы сами потянулись к волосам, распущенным и спутанным после сегодняшних бурь. Я разделила их на две половины и принялась медленно заплетать косу. Левую, я левша. Ритуал, успокаивающий нервы.

Дверь с шипением отъехала, и в каюту ворвалась троица. Возбуждённая, в порядком помятых костюмах. Ядвига, судя по всему, раздеться так и не рискнула, — и оба Воронецких. Гавриила Волынского с ними не было, что показалось мне странным.

Казимир, который шёл впереди, внезапно остановился и отвернулся, когда увидел меня. Его уши и шея мгновенно покрылись густым, ярко-алым румянцем. Однако мои глаза, привыкшие к внимательному наблюдению за полевыми объектами, успели заметить его быстрый, жадный взгляд, который скользнул по длинному разрезу моей рубашки и тонкой полоске бедра, оставшейся неприкрытой одеялом.

Мне вдруг стало невероятно весело. Юноши… Девушки… Эти бесконечные, нелепые гормональные бури, которые не утихают даже на фоне магических бедствий и личных трагедий. Какая же это всё-таки прелесть. И какая глупость.

Ехидная улыбка, растянувшая мои губы, казалось, нажала на какую-то невидимую спусковую кнопку в блондинистой черепушке Ядвиги.

— Здесь! — её голос звенел, как надтреснутое стекло. — Здесь только что был аберрант! На её койке! Я видела! Настоящий, огненный демон!

Я продолжала плести косу, не сводя с неё спокойного, насмешливого взгляда. Пальцы ловко переплетали пряди.

— Какая впечатлительная у вас подруга, — медленно произнесла я, обращаясь скорее к Воронецким, чем к ней. И погладила Пакость, лежавшую у моих ног. Тень блаженно потянулась, и на её ослепительно-белой шерсти заиграли, переливаясь, крошечные серебристые искры. — Это всего лишь моя Тень…

— Тень?! — воскликнули все трое в унисон. Даже Ядвига не удержалась от удивлённого возгласа. Её глаза округлились, и в них отразилось искреннее потрясение. Как… Как такое возможно? Тень — у восемнадцатилетней девицы?

Пакость, не в силах устоять перед всеобщим вниманием, грациозно вытянула все четыре лапы, выгнула спину дугой и, мягко скользнув вдоль койки, запрыгнула мне на руки. Я с радостью приняла этот тёплый, упругий комочек, который тут же устроился у меня на груди, уткнувшись хитрой мордочкой в шею. Её маленькие чёрные глазки-бусинки с лукавым интересом следили за непрошенными гостями. Только, боюсь, её интерес был скорее гастрономическим…

Казимир первым пришёл в себя. Его лицо стало суровым. Он резко схватил сестру за локоть.

— Княжна, просим нас простить, — в этот раз его голос звучал твердо, без тени прежней неуверенности. — Мы не хотели вас потревожить.

И, не слушая бормотания Зои, буквально потащил её к выходу. Ядвига на мгновение остановилась, бросив на меня взгляд, в котором отчетливо читались ненависть, страх и что-то еще… Но затем, презрительно фыркнув, она предпочла следовать за остальными.

Дверь ещё не успела открыться, как до меня донеслись обрывки их шипящего диалога:

— …говорил я тебе, Ядя, поменьше прикладываться к своей фляжке! — это был сердитый, сдавленный шепот Казимира. — Откуда, скажи на милость, здесь, на подводной лодке, мог взяться аберрант?!

— А ты чем, скажи мне, думал, братец? — огрызнулась Зоя. — Спишь, как сурок! Ядвига же ясно всё видела!

— Тень! — снова, с нескрываемым раздражением, прошипела Ядвига. — У восемнадцатилетней девицы! Это в принципе невозможно! Я знаю!..

Дверь отодвинулась. И словно по мановению волшебной палочки того самого насмешника-режиссёра, на пороге возникли еще двое. Алексей и Дмитрий Мухины. Браво, автор. Опять не смог удержаться от эффектного появления в самый напряжённый момент.

Алексей был в своем обожаемом свитере, волосы взъерошены, а на лице читалась настороженность. Дмитрий — в просторной домашней рубашке, его обычно безупречная причёска была слегка растрёпана, а на лице застыла маска холодного любопытства.

Я не смогла удержаться. Нервное напряжение, усталость, абсурдность всей ситуации — всё это вырвалось наружу болезненно-хриплым смехом. Я смеялась, прижимая к себе Пакость, и смех этот был скорее похож на истерику.

Алексей, окинув взглядом каюту — меня в одной рубашке, с полураспущенными волосами, с белой лаской на руках — коротко и ободряюще мне кивнул, словно всё понял без лишних слов.

— Всё в порядке? — тихо спросил он.

— Теперь — да, — выдохнула я, смахивая с ресниц предательскую влагу.

Он бросил быстрый взгляд на брата, а затем, решительным шагом войдя в каюту, взял под руку сначала Ядвигу (та попыталась что-то сказать, но он её просто вывел за дверь), а затем так же бесцеремонно выпроводил и Воронецких.

Дмитрий всё это время стоял на пороге. Его пристальный взгляд задержался на мне, и я сразу почувствовала тревогу. Это был не просто мужской взгляд, полный жадного любопытства и интереса к женской фигуре. В его глазах читалось что-то хищное, расчётливое. Он оценивал. Как будто я была для него не столько женщиной, сколько сложной задачей, которую нужно решить. Или добычей, которую нужно поймать. Дмитрий Мухин проявил себя неожиданно. Это вызывало не просто моё удивление, а сильное беспокойство.

Алексей, выпроводив посетителей, вышел последним. Он кивнул мне и закрыл дверь. Но в последний момент наши взгляды с Дмитрием снова пересеклись. Мухин слегка склонил голову и многозначительно улыбнувшись мне, вышел. Этого мне только не хватало! Неужели я думала, что, заключив сделку с Рэмом, окончательно от него избавилась? Где же теперь этот Рэм? Дмитрий оказался умнее и переиграл тебя, глупая Ласка! Не стоило быть такой наивной и самоуверенной. Этот тур ещё впереди.

Ядвига в эту ночь так и не вернулась. Видимо, предпочла искать пристанище в каюте у Воронецких или коротать ночь в каком-нибудь кресле кают-компании.

Я же, всё ещё крупно подрагивая от свалившегося на меня нервного перенапряжения, доплела вторую косу. Потом погасила и прикроватный светильник, погрузив каюту в полную, благословенную темноту. Легла, уткнувшись лицом в прохладную подушку, и натянула одеяло до подбородка.

Пакость, почувствовав, что угроза миновала, сладко потянулась, зевнула, показав розовый язычок и острые, как иголки, зубки, и устроилась у меня в ногах, свернувшись тёплым, живым клубком. Но её уши оставались насторожёнными, а чёрные глазки, светящиеся в темноте, как угольки, бодрствовали. Она встала на охрану.

В тесной, тёмной каюте, под равномерный гул магических двигателей, уносящих меня прочь от призраков прошлого, я наконец позволила себе провалиться в сон. Сон, в котором не было ни затопленных городов, ни интриг, ни чужих оценивающих взглядов. Только тишина и твёрдая уверенность, что пока у моих ног дремлет моя личная, маленькая, но очень грозная буря, мне бояться нечего.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника. Дата: Ночь на «Лунном Меридиане».

Наблюдение № 1: Вид затонувшего Петербурга не просто ранил — он стёр временную шелуху, оставив голое «Я» Агаты Андреевны. И это «Я» в кризисной ситуации действует с пугающей, безжалостной эффективностью. Прости меня, маленькая Агаточка Ласкина. Но твоя трепетная натура — роскошь, которую я сегодня позволить себе не могла.

Наблюдение № 2: Телепатическая связь с Пакостью перешла на качественно новый уровень. Обмен не просто эмоциями, а целостными сенсорными образами. Она видит сущность, а не оболочку. Ядвига для неё — «аппетитный, но ядовитый объект». Интересная и пугающая метафора. Требует изучения: это её личное восприятие или общая черта аберрантов/Теней?

Наблюдение № 3: Социальный статус в закрытом сообществе определяется не только титулами, но и демонстрацией силы/уникальности. Моя Тень и моя реакция на провокацию мгновенно изменили расстановку сил. Из «жертвы обстоятельств» я превратилась в «опасную аномалию». Эта роль мне удобнее.

Гипотеза: Дмитрий Мухин представляет большую угрозу, чем его брат. Алексей действует из сложной смеси дружбы, долга и, возможно, зарождающейся привязанности. Его мотивы хоть и не до конца ясны, но читаются как честные. Мотивы Дмитрия — тёмные, скрытые. Его интерес ко мне — не личный, а стратегический. Он что-то замышляет.

Вопрос: Где был Гавриил Волынский во время всей этой ночной суматохи? Его отсутствие выглядит слишком уж нарочитым. Он сторонний наблюдатель? Или его интересует что-то иное?

План: Экспериментировать с телепатической связью с Пакостью. Попытаться установить более чёткий двусторонний канал. Выяснить, что известно о Тенях у несовершеннолетних. Моя ситуация — исключение или правило, о котором не принято говорить? Держать Дмитрия Мухина в поле зрения. Не подпускать близко. По прибытии на остров первым делом найти достойную пищу для Пакости. Голодная Тень — ненадёжный партнёр.

P. S. Иногда, чтобы отстоять своё право на одиночество, нужно устроить небольшой цирк с огненными демонами. Главное — вовремя дать команду «фас» и не забыть похвалить за хорошую работу. Сегодня мы с Пакостью стали настоящей командой. И это, пожалуй, единственный неоспоримый плюс этого бесконечного дня.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠ Предлагаю сразу большую главу, так как завтра у нас выходной (и теперь по субботам так будет всегда). Но по пятницам я буду выкладывать материал с запасом. Надеюсь, всем понравится!