Глава 23. Утренний прилив

«Для пробуждения сил на заре: горсть овсяных зёрен, щепотку соли и три сушёных ягоды шиповника залить водой из утреннего родника. Варить на медленном огне, пока зёрна не разварятся. Съесть, тщательно пережёвывая, на восходе солнца. Даёт выносливость и ясность ума на весь грядущий день. Побочный эффект — может вызвать непобедимый оптимизм даже перед лицом суровых испытаний». — Из сборника «Домашные рецепты здравомыслящей хозяйки»

Возвращаясь в казарму в предрассветном сумраке, я с непривычным усилием запрокинула голову, чтобы разглядеть внезапно появившиеся в холле часы. Массивный дубовый циферблат был увенчан не цифрами, а изящными руническими символами, но две стрелки — одна длинная, другая покороче — оставались вечными спутниками времени. Они показывали без пятнадцати четыре. Рядом на стене висели две большие таблицы, искусно выжженные на дереве. На одной был распорядок дня, на другой — «Правила жизни трудников». Расписание привязано к приливам... «С первым приливом — подъем». Логично для острова. Практично. И совершенно безжалостно.

Я потянулась, чувствуя, как заныли мышцы после долгой ночной вылазки. До побудки оставалось совсем ничего. Нужно было урвать хотя бы час сна.

Дверь в нашу комнату была приоткрыта. Я бесшумно проскользнула внутрь и замерла на пороге, поражённая. Свет магической сферы, витавшей под потолком, был приглушён до тёплого, медового сияния. Воздух пах не пылью и краской, а чем-то свежим, домашним.

На каждой тумбочке лежали аккуратные льняные салфетки с вышитыми по краю незатейливыми васильками. На общем комоде стояла крупная глиняная кружка, наполненная полевыми цветами — первыми синими колокольчиками и ажурной белой ромашкой. У порога лежал небольшой, но плотный половичок, на котором чья-то заботливая рука уже расставила нашу обувь.

И самое главное — на обеих аккуратно застеленных койках спали… обе мои подруги. Кира, разметавшись, дышала ровно и глубоко. А Сонечка… Сонечка, укрытая до подбородка, спала с выражением детской безмятежности на лице. Её светлые волосы были аккуратно заплетены в две толстые косы. Что же это?.. Когда они успели?.. Я разглядывала эту картину, и что-то внутри болезненно сжалось — то ли от умиления, то ли от стыда. Я не поверила в них. Готовилась к бою в одиночку, а они… они просто остались. И превратили казённую келью в подобие дома.

Разделась, стараясь не шуметь, и забралась под грубое, но чистое одеяло. Сон не шёл. Мысли метались между призраком затонувшего Петербурга, насмешливым взглядом Волынского и твёрдой опорой руки Алексея. Я провалилась в тяжёлую, беспокойную дрему, казалось, всего на несколько минут, когда её разорвал пронзительный, медный звук горна. Самка собаки, будильник!

Вскочила я, как ошпаренная. Кира уже сидела на койке, потирая лицо ладонями. Сонечка, моргая, удивлённо оглядывала комнату, словно не сразу понимая, где находится.

— Побудка, — голос Киры был хриплым от сна, но твёрдым. — Через полчаса построение на пробежку. Доброе утро, девочки.

— И тебе, дорогая! — Сонечка коротко усмехнулась, сползла с койки и, потянувшись, принялась заправлять постель с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба империи.

— Доброе? — я фыркнула, скидывая с себя остатки сна вместе с одеялом. — Сейчас проверим.

Поднялась, чувствуя, как по коже бегут мурашки от утренней прохлады и щемящего предвкушения.

— А как тут, кстати, с умыванием обстоят дела? — Кира, уже наспех одетая, с недоумением оглядывала нашу спартанскую келью. — Родничков я не нашла, тазиков с кувшинами — тоже. Или здесь полагается на утреннюю росу уповать?

Я вздохнула, поймав на себе её вопрошающий взгляд.

— Боюсь, на выяснение сего важного вопроса времени у нас нет. Похоже, сегодняшнюю пробежку нам предстоит совершить в образе первых отшельников — в пыли дорог и в благородной патине трудового дня.

Сонечка фыркнула, но взгляд её выражал лёгкую панику. Я махнула рукой, отбрасывая эти мелочи. Взгляд упал на дорожные сумки.

— Ладно, хватит о грустном. Тёплые вещи долой, — скомандовала я, открывая свою. — Всё повторяйте за мной.

Подруги послушно зашевелились. Я мысленно ещё раз поблагодарила Алексея. Или гениальную Глашу. Но что-то подсказывало, что этот продуманный список снаряжения был его личной инициативой. Вещи, сшитые в той мастерской, были не просто практичны — они представляли собой сложный, многослойный ансамбль, способный защитить и от холода, и от ветра, и от чересчур навязчивых взглядов.

Сонечка, натянув нарядную куртку, принялась натягивать узкие, облегающие брюки из плотной, но удивительно эластичной ткани и нервно хихикала, смущённо поглядывая на свои аппетитные, ставшие вдруг такими очевидными формы.

— Агать, они же… всё видно! — прошептала она, заливаясь румянцем.

— Это назло всем недругам, — отрезала я, набрасывая на себя лёгкую безрукавку из тонкой шерсти. — Главное — не порвутся, когда придётся от кого-то улепётывать, спасая свою нежную шкурку.

Кира, уже одетая, молча проверяла шнуровку на своих высоких, прочных ботинках. Её костюм — такого же покроя, но тёмно-зелёного цвета — сидел на ней безупречно, подчёркивая стройность и грациозность.

— Волосы, — коротко напомнила я Сонечке, которая уже с любопытством разглядывала своё отражение в полированной поверхности светильника. — Заплетаем как можно туже. Если растреплется на бегу, распутывать будет некогда.

Пока Сонечка с неохотой укрощала свою роскошную гриву, я быстро окинула взглядом нашу троицу. Мы выглядели… как команда. Аккуратные, подтянутые, собранные. Однородность наших костюмов, их практичная элегантность невольно выделяли нас, создавая ощущение незримой, но прочной связи. Удовлетворённо кивнув, я решительно распахнула дверь.

И чуть не столкнулась нос к носу с тремя другими девушками, выходившими из комнаты напротив.

Ядвига Огинская. Зоя Воронецкая. И… незнакомка. Невысокая, очень хрупкая на вид, в больших круглых очках в тонкой металлической оправе. Её тёмные, коротко и небрежно подстриженные волосы торчали забавными пёрышками. Очень скромное, застиранное платье и стоптанные туфли ясно свидетельствовали о бедности. Она выглядела так, будто заблудилась и случайно попала в это место, совершенно не походя на избалованную светскую аристократку.

Ядвига, разумеется, смотрела на нас с откровенной неприязнью. Её взгляд, скользнув по мне, задержался на новенькой с таким ледяным презрением, что у меня внутри всё перевернулось. Зоя же оценивала нас с холодным, хищным интересом, словно пытаясь определить нашу стоимость на некоем тайном рынке.

Молчание затянулось, стало густым и тяжёлым. Никто не хотел делать первый шаг, нарушающий хрупкое, враждебное перемирие. Неизвестно, чем бы кончилась эта немая сцена, если бы за нашими спинами не прозвучал низкий, ровный, абсолютно бесстрастный голос.

— До начала утреннего правила и пробежки остаётся менее минуты, трудницы.

Мы разом обернулись, будто пойманные на предосудительном. Монахиня Синклитикия стояла в тени коридора, её худые руки были скрещены на груди, а лицо, обрамлённое тёмными складками капюшона, оставалось невозмутимым, как лик иконы.

— Вежливость, — произнесла она, и каждое её слово, тихое и отчётливое, било точно в цель, — также входит в свод правил жизни в стенах нашей обители. Сочтите это первым предупреждением. За его нарушение, равно как и за любое иное, последует положенная епитимия.

Ядвига сжала кулаки, бросив на новенькую взгляд, который мог бы испепелить. Я не смогла сдержать лёгкую, едва заметную улыбку. День начинается отлично.

Нас быстро построили на плацу перед казармами. Юношей и девушек — в общую колонну, по росту. Я, предсказуемо, оказалась в самом хвосте. Передо мной — Арсений Юсупов, нервно переминавшийся с ноги на ногу.

— Ну что, княжна, — бросил он через плечо, — каково это — быть эталоном миниатюрности? Я, признаться, не жалуюсь — обзор открывается превосходный.

Я проследила за его взглядом. Он упирался в спину Киры — самую высокую девушку в строю. Она стояла недвижимо, вытянувшись в струнку, её осанка была немым вызовом всему миру.

— Не извольте беспокоиться, граф, — усмехнулась я. — В нашей семье матушка также выше родителя. И, как видите, это нимало не мешает семейному ладу.

Арсений обернулся, и на его лице на мгновение мелькнула неподдельная, самая искренняя благодарность.

Внезапно я заметила, что наша группа не только не поредела за ночь, но и приросла на три персоны. Кроме «очкастой» девушки, в строй встали двое парней. Один — настоящий богатырь, ростом чуть ниже Алексея, но вдвое шире в плечах. Гладко выбритая голова, мощная шея. Качок, — тут же окрестила я его про себя. Но общее впечатление грубой силы диссонировало с умными, цепкими тёмными глазами и твёрдым, строгим изгибом губ. Второй паренёк был совсем юным, светловолосым, и в таких же круглых очках, как таинственная незнакомка. И смотрел он на мир с той же застенчивой и чуть виноватой улыбкой. Совпадение? Сомневаюсь. Не в этом мире. И не с этим автором нашего сценария.

Монах Онуфрий начал обход строя. Его взгляд, холодный и всевидящий, выхватывал каждую мелочь.

— Панна Огинская, — он остановился напротив Ядвиги. — Ваша обувь не подобает для предстоящих трудов. Сбитые ноги не явятся причиной для послаблений. Как он умудрился запомнить по имени каждого? Этот Онуфрий пугает меня своими способностями…

Ядвига, щеголявшая в изящных, но абсолютно бесполезных для бега туфельках, покраснела, но промолчала.

— А вы, — обратился Онуфрий к девушке в очках, — одеты как для молитвы, но явно не для бега. Коли не имеете при себе должного, перед первыми лекциями явитесь в казённую палату. Обитель не оставляет в нужде.

— Понабрали нищебродов, — тихо, но отчётливо прошипела Ядвига.

Онуфрий замер. Воздух вокруг него, казалось, сгустился и похолодел.

— Панна Огинская. Три часа ночных трудов. За тщеславие и презрение к собратьям, кои суть дети единого Создателя.

Ядвига широко раскрыла глаза, в которых смешались неверие, ужас и ярость. Она явно ожидала насмешки, замечания, но не столь скорого и беспощадного приговора. Онуфрий же, не удостоив её более взглядом, завершил обход и встал перед строем.

— С первой волной утреннего прилива, — его голос прозвучал на удивление негромко, но был слышен каждому, — вы должны отрешиться от того, кем были в миру. Забудьте имена ваших предков. Забудьте ваши титулы и богатства. Здесь, на Скалистом Лисе, начинается жизнь новая. И каждому из вас надлежит доказать свою состоятельность. Без протекций. Без состояний. Без опоры на былые заслуги.

Его взгляд снова, на мгновение, скользнул по Ядвиге. Та побледнела и, кажется, даже слегка позеленела. По строю пронёсся сдавленный вздох. На многих лицах застыл ужас. Для многих из них это был приговор. А для меня? Для меня это — лишь смена декораций. Старая, и до боли знакомая пьеса.

Затем Онуфрий задал вопрос, которого никто не ожидал. Слова прозвучали настолько неожиданно, что даже я на мгновение потеряла дар речи.

— Назовите себя, — громко велел он, — Есть ли меж вами пары, состоящие в осознанном союзе? Обручённые или помолвленные?

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Дата: Первое утро на Скалистом Лисе.

Наблюдение №1: Бытовой уют — это не слабость, а стратегический ресурс. Проснуться в комнате, где пахнет цветами, а не казармой, значит уже наполовину выиграть день. Мои подруги интуитивно это поняли. Я — нет. Учусь.

Наблюдение №2: Монахи здесь — не служители культа, а менеджеры и тренеры высшей лиги. Их власть основана не на моральном авторитете, а на безупречном знании правил и готовности эти правила применять. Жестоко? Да. Справедливо? Пока что — да.

Наблюдение №3: Наша группа — это лаборатория по выращиванию элиты. Сюда сбросили кучу амбиций, обид, талантов и комплексов, чтобы посмотреть, что выживет. Новые лица — часть эксперимента. Вопрос: мы — подопытные кролики или будущие лаборанты?

Личная нота: Чувствую себя на пороге чего-то громадного. Не Академии, а целой жизни, которая будет состоять из этих бесконечных пробежек, правил и тихой войны взглядов в коридорах. И знаете? Мне почти не страшно. Почти.

План: Выжить. Выяснить, почему Пакость сегодня утром выразила недвусмысленный гастрономический интерес к ботинкам Ядвиги. Да-да, вы все правильно поняли, это именно моя радость их съела. О чём и поведела мне...

P.S. Иногда, чтобы стать крепче, нужно позволить себе немного слабости. Сегодня утром я это поняла. Глядя на спящую Сонечку.