Глава 24. Притяжение

«Шоколадные трюфели с перцем: растопите на пару лучший тёмный шоколад, добавьте щепотку кайенского перца и каплю коньяка. Тёплую массу скатайте в шарики и обваляйте в какао. Подавайте к горькому кофе. Сочетание сладости, жгучей остроты и лёгкого опьянения — идеальная метафора страсти, которая начинается с удивления и заканчивается зависимостью». — Из пометок на полях сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Строй абитуриентов замер в напряжённом молчании. Вопрос брата Онуфрия повис в утреннем воздухе. Монах стоял неподвижно, его суровое лицо не выражало ничего, кроме ожидания.

Тишину нарушила Зоя Воронецкая, ехидно бросив:

— А почему все молчат? Как же бывший Мухин с Ласкиной? Две наши крайности, прямо сюжет для бульварного романа!

По строю пробежал сдержанный смешок. Онуфрий медленно повернул голову.

— Трудница Воронецкая. Первое предупреждение. Вы недостаточно изучили правила. К братьям и сёстрам обители положено обращаться с должным почтением: «Милостиво разрешите обратиться, брат Онуфрий» или «сестра Синклитикия». Это понятно?

Зоя, поймав ледяной взгляд брата Казимира, проглотила готовую колкость и лишь коротко кивнула; губы её побелели от обиды.

Алексей, стоявший в самом начале шеренги, отчеканил шаг вперёд. Его осанка, прямая спина и гордо поднятый подбородок выдавали человека, с детства привыкшего к дисциплине.

— Милостиво разрешите обратиться, брат Онуфрий. Княжна Ласкина и я... Мы не состоим в официальной помолвке, не сговорены и не обручены.

— Почему? — вкрадчивым тоном спросил монах, и его пронзительный взгляд, казалось, буравил Алексея насквозь.

Друг мой замешкался, и по его загорелой шее пополз предательский румянец. Чувствуя, как жар подступает и к моим щекам, я шагнула вперёд, нарушив строй.

И смотрелись мы с ним презабавно…

— Милостиво разрешите обратиться, брат Онуфрий. По причине моих недавних семейных обстоятельств. — Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Даже если не учитывать наше притворство, обстоятельств действительно было более чем достаточно. Разрушенный алтарь, раненые и слепые братья, а также необходимость спасать род, а не флиртовать с кавалерами. Полно очень веских причин.

— Она просто не может определиться с выбором фаворита! — снова, не выдержав, выпалила Зоя.

— Второе взыскание, трудница Воронецкая, — безжалостно бросил Онуфрий, даже не взглянув на неё. — Присоединяйтесь к панне Огинской. Ночные работы. Обсудите тонкости светских манер.

Все окончательно притихли. Онуфрий снова посмотрел на Алексея.

— Ты как считаешь, Алексей? Вы — пара? Готов ли ты взять на свои плечи ответственность за эту… смелую девушку?

То, что происходило, все меньше напоминало монастырь и все больше походило на смесь армии и телевизионного шоу о знакомствах. Впрочем, меня это вполне устраивало. Но зачем весь этот фарс?

Алексей выпрямился ещё сильнее, словно став выше, и его голос прозвучал чётко и уверенно, эхом разлетаясь под высокими сводами плаца.

— Безусловно, брат Онуфрий. Я готов.

В его тоне была не юношеская бравада, а спокойная, взрослая уверенность. От этого что-то ёкнуло у меня внутри — тревожно и тепло одновременно.

— Быть посему… разделю остальных на пары сам, — объявил Онуфрий, бодро пройдясь вдоль шеренги. — Ежедневно на тренировках партнёры будут меняться, дабы познать характер каждого. Старостой девичьей половины назначаю Агату Ласкину. Старостой юношей — Алексея Сапегу.

По строю пробежал удивлённый ропот. На лицах большинства читалось недоумение и откровенное недовольство.

— Почему именно они? — раздался робкий шёпот, сорвавшийся с губ новенького «очкарика».

Онуфрий устремил на него взгляд, в котором читалась вселенская усталость от человеческого неразумия.

— Потому что эти двое — единственные, кто не побоялся взять на себя бремя ответственности за другого и признать это открыто. Зрелость духа здесь ценится выше знатности рода или силы магии. А теперь — приступим!

Блестящий ход, Святой отец, просто блестящий. Сначала создаёшь искусственную ситуацию выбора, а потом награждаешь тех, кто подчинился твоей игре. Чистейшей воды манипуляция. Но, чёрт возьми, эффективная.

Монах быстро, с военной чёткостью, распределил пары. Мне, разумеется, достался Алексей. Ядвигу поставили с Дмитрием Мухиным — что ж, два сапога пара, пусть мучают друг друга. Сонечку определили с молчаливым богатырём, а Киру — с Казимиром Воронецким. Зоя Воронецкая, к её явному неудовольствию, оказалась с Арсением Юсуповым.

— Правила пробежки просты, — голос Онуфрия вернул всех к суровой реальности. — Не сходить с тропы. Юношам запрещено возвращаться в ворота без своей напарницы. Хоть на закорках, хоть на руках, хоть в зубах — но входите строго вдвоём!

И мы побежали…

Пробежка стала для меня смутным, мучительным кошмаром. Величественные пейзажи — дымящийся вулкан, тёмные скалы, изумрудные хвойные леса — очень быстро перестали существовать. Остались только острые камни под ногами, хриплое, сбивающееся дыхание и ноющая боль в каждом мускуле. Я отставала, спотыкалась, и Алексей раз за разом ловил меня; его рука была твёрдой и надёжной опорой. Его собственное дыхание было ровным и глубоким — сказывалась кадетская выучка.

Последний подъём к воротам казарм я преодолела, повиснув на его шее, пока он, не сбавляя шага, нёс меня, как ребёнка. Униженная и запыхавшаяся, я беспомощно болтала ногами, чувствуя, как пылают уши.

Алексей только смеялся.

— Не смеши меня, генерал. Мне, считай, повезло. Маленькая и лёгкая Ласкина — это тебе не увесистая Огинская, которую Дима еле волочет. И не твоя милая пышка Сонечка.

Нас у ворот встречал всё тот же невозмутимый Онуфрий, выглядевший отвратительно отдохнувшим и бодрым, будто он не бежал впереди нас всю дорогу, а лишь совершал утренний созерцательный променад.

— Добро пожаловать в обитель, трудники, — произнёс он, и в глазах читалась насмешка. — До первых пар осталось полчаса. Вам надлежит успеть совершить омовение и подкрепиться.

Мы с Алексеем, как по команде, выдохнули: «Омовение…» Голос Алексея сорвался на хрипоту.

Я уже мысленно хоронила завтрак в обмен на пятнадцать минут забытья на койке, но Онуфрий, словно подслушав, добавил ледяным тоном:

— Игнорирование трапезы приравнивается к нарушению устава. Наказание — ночные работы.

Алексей, всё ещё не выпускавший меня из рук, наклонился так, что его губы почти коснулись моего уха, и прошептал с придыханием:

— Прости, милая, но помыть я тебя не рискну. Хотя мысль заманчивая.

От этого шёпота, от его тёплого дыхания по спине пробежали мурашки. Я вырвалась из его рук, выдернула из растрёпанной косы шёлковую ленту и швырнула ему в лицо.

— Сам помойся, наглец!

Он лишь рассмеялся в ответ, ловко поймав летящий трофей. Я, не оборачиваясь, поплелась по указателю «Женская мыльня», чувствуя, как предательское тепло разливается по щекам.

Проклятые гормоны. Это просто возрастные особенности. Он мой друг. Мой соратник. И ничего больше.

Женская мыльня оказалась просторным залом с широкими деревянными лавками вдоль стен и бассейном, наполненным горячей водой, что била прямо из расщелин в скале. Геотермальный источник. Практично и ожидаемо.

Скинув пропотевшую до нитки одежду ( забыла воспользоваться присыпкой! ), я погрузилась в обжигающе-бодрящую воду. Движениями, отточенными годами походных бытовок, быстро вымылась и тут же выполоскала бельё и носки, а затем, стиснув зубы, натянула мокрое прямо на тело. Высохнет по дороге. Чай, не зима на дворе.

Я уже застёгивала брюки, когда в омывальню с гвалтом ворвалась троица девушек — запыхавшихся, раскрасневшихся, возбуждённых. Никто не спешил раздеваться, все с жаром обсуждали перипетии забега.

И вновь, словно из воздуха, в дверном проёме возникла сестра Синклитикия.

— У вас осталось пятнадцать минут до завтрака, трудницы, — произнесла она, и её тихий голос заставил всех вздрогнуть. — Предлагаю не медлить.

Воспользовавшись суматохой, я выскользнула в коридор, на ходу поправляя мокрую, плотно прилипшую к телу безрукавку. И буквально нос к носу столкнулась с Алексеем.

Вода стекала с его мокрых волос по гладкой, загорелой коже. Мускулатура торса, прорисованная регулярными тренировками, была идеальной, но не бутафорской — живой и сухой. Капли влаги задерживались в углублениях между выпуклыми полосами пресса, и я, загипнотизированная, проследила за одной из них, пока та не исчезла за поясом брюк.

Медленно подняв голову была тут же поймана его взглядом и замерла. Его обычно насмешливые, ясные глаза потемнели, стали глубокими, как океан за окном. В них плясали какие-то странные, беспокойные искры. Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и слышала его учащённое дыхание. Воздух между нами сгустился, стал тягучим и сладким, как мёд. В ушах зазвенело.

Это длилось всего мгновение. Потом я, отшатнувшись, прошипела: «Прости!» — и пустилась наутёк по коридору, не помня себя.

Идиотка! Совершенная идиотка! Он друг! Просто друг! И вообще…

Я влетела в нашу келью, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Нужно было думать о завтраке. О парах. О чём угодно, только не о его взгляде и не о каплях воды на тёплой мужской коже.

Мой взгляд упал на стол. Тетради. Карандаши. Идея оформилась мгновенно. Я схватила блокнот, вырвала лист и крупно начертала: «БЕГИТЕ ПРЯМО В СТОЛОВУЮ. Я ВСЁ ВОЗЬМУ.»

Оставалось передать. Идти обратно? Нет. Искать по коридору? Бессмысленно.

И тут меня осенило. Пакость.

Закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Мысленно представила её — не огненного демона, а ту самую белую, грациозную ласку. Я ощутила её присутствие на краю сознания, сонное и уютное.

«Малышка… прошу, нужно отнести записку. Сонечке и Кире.»

Я послала Тени образ смятого листка. И ощутила лёгкий, почти невесомый толчок. Тень материализовалась у моих ног прямо в воздухе — ослепительно-белая, с чёрными бусинками-глазками. Она потянулась, зевнула и на мгновение зависла передо мной, вопросительно угукнув.

Затаив дыхание, протянула ей записку. Пакость ловко схватила её зубами, кивнула и бесшумно растворилась в воздухе. Получилось?

Схватив тетради и карандаши, я пулей вылетела в коридор.

Трапезная, пахнущая дымом и жареным хлебом, была уже полна, но наш стол стоял пустой. Я быстро расставила три глиняные миски, разложила ложки, поставила глиняный же кувшин с водой. Рядом, за соседним столом, Алексей с помощью юркого Арсения накрывал для группы юношей. Он отдавал тихие распоряжения, и его слушались — даже мрачный Дмитрий и насмешливый Казимир.

Легко ему командовать, — подумала я с внезапной горечью. — У него нет в подчинении Ядвиги Огинской! Хотя… Я посмотрела на его «команду»: озлобленный брат, два незнакомца, хитрый Волынский. И вообще — это парни. Там и по морде получить недолго в качестве аргумента. Так что всё это… малодушие с моей стороны.

Я уже заканчивала расставлять всё необходимое, когда в дверях трапезной появились Сонечка и Кира. Они выглядели слегка ошарашенными. Сонечка, увидев меня, широко улыбнулась и подбежала к нашему столу.

— Агатик, это что было? Твоя Тень… она просто возникла из ниоткуда и сунула мне в руку записку! Все обзавидовались!

— Все — это я! — ехидно заметила Кира. — Но вообще… Да. эффектный способ связи. Молодец.

Мы позавтракали быстро, и я с удовольствием наблюдала, как промокшие и непричёсанные Ядвига с Зоей пронеслись мимо трапезной прямиком к аудиториям.

А как же их трапеза? Сдаётся мне, у кого-то ещё одни ночные работы на горизонте.

Мы же всей толпой направились к главному учебному корпусу — стоявшему недалеко массивному зданию из тёмного базальта. Внутри нас встретила просторная, светлая аудитория-амфитеатр. Высокие стрельчатые окна, пахнущие воском деревянные скамьи… Что-то щемяще-знакомое и родное.

Мой университет… Моя прежняя жизнь…

Мы с подругами заняли места в середине. Я разложила тетрадь, проверила карандаш, чувствуя лёгкий, привычный трепет перед началом лекции. Аудитория понемногу заполнялась, гул голосов нарастал.

И вот тяжёлая дубовая дверь распахнулась.

В проёме возникла мужская фигура. Неспешной, уверенной походкой человека, для которого не существует понятия «спешить», ибо мир всегда готов его ждать, вошёл он. Лёгкий шум в аудитории стих, сменившись абсолютной, звенящей тишиной. Время замедлилось.

Он был одет в безупречный тёмно-серый костюм-тройку, резко контрастирующий с монашескими рясами и практичными костюмами трудников. В руке он держал изящный палисандровый посох с набалдашником из матового чёрного камня. Ему было на вид лет тридцать пять-сорок, не больше. Высокий лоб мыслителя, тёмные волосы с лёгкой проседью на висках, идеально уложенные назад. Чёткий, царственный профиль. Безусловно красив.

Но не это заставило замереть моё сердце.

Лицо, которое я видела каждую ночь в своих кошмарах и в самых потаённых мечтах. Лицо моего научного руководителя, любовника, мучителя. Человека, разбившего мне сердце и определившего всю мою судьбу. Профессора Игоря Валерьевича Ростовского.

Он прошёл к кафедре, положил на неё красивые, мужественные, с длинными пальцами руки и обвёл аудиторию медленным взглядом. Его глаза, цвета грозового неба, казалось, видели насквозь каждого.

И вот этот взгляд скользнул по моему лицу и остановился.

Всё внутри меня оборвалось. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной, хаотичной скачке. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Я почувствовала, как пальцы сами собой впиваются в дерево парты.

Он пристально смотрел на меня. Взгляд его был таким же отстранённым и холодным, каким он обычно смотрел на сложные математические формулы на доске. В его глазах мелькнула тень узнавания, но без малейшего намёка на приветливость.

Его губы тронула едва заметная улыбка, почти неуловимая. Он отвел взгляд, и время возобновило свой привычный ход.

— Доброе утро, — произнёс Игорь. Его голос. Низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, проникающий в самую душу. Голос, который когда-то шептал мне слова страсти. — Меня зовут Игорь Валерьевич Ростовский. И я буду вести у вас курс теоретических основ геомагии.

Он сделал паузу, будто позволяя своему имени и тишине произвести нужный эффект.

— Магия, — начал он, и его голос заполнил собой всё пространство аудитории, — это не искусство. Наука — это строгое и неумолимое знание. Она не прощает ошибок и не щадит тех, кто не готов к её вызовам. Наука может вознести на вершины или разрушить до основания.

Ростовский начал свою лекцию, погружая аудиторию в мир магических потоков, геоматических узлов и энергии земли. Его слова лились как музыка, каждая фраза сверкала, словно отточенный алмаз, каждая мысль раскрывалась, как откровение. Он цитировал древних авторов, сыпал терминами, рисовал пальцами в воздухе сложные искристые схемы, которые тут же вспыхивали и медленно таяли. Аудитория ловила каждое его слово. Даже самые строптивые, вроде Дмитрия Мухина, слушали, раскрыв рты.

Я сидела, словно окаменев. Смотрела на него — на мой призрак из прошлого, внезапно оказавшийся в этом волшебном мире. И понимала, что всё сложнее, чем я думала.

Это не просто параллельная реальность. Это — ловушка.

И самое ужасное было в том, что, глядя на него, я чувствовала не страх или ненависть. Я чувствовала то же самое, что и тогда, в свои восемнадцать: непреодолимое, гипнотическое влечение. Влечение к его уму, к его силе, к его абсолютной, безраздельной власти.

Он был гением. И он был монстром. И я, как мотылёк на огонь, снова летела навстречу собственной гибели…

Постскриптум. Из тайного дневника. Д ата: Первый день учёбы на Скалистом Лисе.

Наблюдение №1: Онуфрий — не просто монах, он блестящий стратег и манипулятор. Его метод «ответственности за пару» — гениальный ход для выявления лидеров и создания управляемой иерархии в группе диких, амбициозных щенков. Мы с Алексем попали в его сеть. Добровольно и с оглушительным успехом.

Наблюдение №2: Алексей Мухин. Его шутки, его поддержка, его взгляд в коридоре… Это уже не просто дружба. Это что-то большее, тревожное и сладкое. И я к этому абсолютно не готова. Нужно держать дистанцию. Разум должен главенствовать над гормонами.

Наблюдение №3: Он здесь. Ростовский. В этом мире. Как? Зачем? Его появление — не случайность. Это либо часть заговора, в который я попала, либо… ключ к пониманию самой природы этого мира. Его холодное узнавание пугает больше, чем открытая враждебность.

Гипотеза: Мир Архипелага не является чистой фэнтези-реальностью. Он каким-то образом связан с моим прошлым миром, а Ростовский — мост между ними. Его лекция о геомагии… это была наша общая страсть в прошлой жизни. Здесь он тоже ею занимается.

Личная нота: Я испугана. Такого страха я не знала даже при виде расколотого алтаря. Потому что этот страх исходит изнутри. Из тёмной, неразумной части моей души, которая, кажется, всё ещё любит его. Которая готова простить всё за один его блестящий ум, за один взгляд, полный всепоглощающего внимания. Я ненавижу себя за эту слабость. Ненавижу… И не позволю ему сделать со мной это всё во второй раз.

План:

P.S. Иногда, чтобы не сгореть, нужно погасить в себе даже память об огне. Сегодня я поняла, что мой внутренний огонь всё ещё жив. И он по-прежнему тянется к тому, что его уничтожит.