Глава 8. Условная свобода

«Успокоительное для расшатанных нервов: капнуть три капли настойки валерианового корня в стакан с вишнёвым морсом. Выпить залпом, не дыша. Гарантирует кратковременное забвение от мелких житейских бурь. Побочный эффект — может вызвать острое желание навести порядок в собственной жизни самым решительным образом». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Моё утро — это не время, а состояние. Состояние хрупкого, зыбкого равновесия, когда мир ещё не обрушился на тебя всей своей тяжестью, а лишь лениво потягивается в лучах косого солнечного света, цепляющегося за пылинки в воздухе. Сегодняшнее утро в новом мире должно было быть именно таким — тихим, обволакивающим, пахнущим свежим хлебом и кофе.

Разумеется, мои ожидания не оправдались.

Меня разбудил резкий удар по лицу — это был чей-то голый хвост, похожий на крысиный. Я судорожно вдохнула, готовясь закричать, и тут же почувствовала едкий запах серы.

— Пакость, — прохрипела я, открывая один глаз и пытаясь отодвинуть от себя тёплый, упругий комочек. — Я тебя умоляю. Хотя бы не… В десять утра?! Создатель, я всё проспала!

В ответ раздался удовлетворённый писк. Тень, не обращая внимания на мои протесты, удобно устроилась у меня на груди, прижав холодный нос к подбородку, и принялась методично разминать грудную клетку цепкими когтистыми лапками, словно пытаясь придать ей более удобную для сна форму.

Я откинулась на подушки, и взгляд упал на массивные напольные часы в углу комнаты. Их стрелки с безжалостной ясностью показали мне всю глубину моего провала. Вот оно, волшебство пробуждения, — с тоской подумала я, с трудом отдирая голову от подушки. Никакого будильника на «Эппл Вотч», никакого бодрящего аромата из умной кофемашины. Только наглое демоническое существо, которое пахнет, как протухшее яйцо, и считает мои рёбра идеальным матрасом.

Вчерашний день пронёсся так стремительно, что рухнули мои привычные представления о размеренном течении времени. После разговора с матерью я долго пыталась прийти в себя, собирая её слова, как археолог — черепки древней вазы. Каждый обломок был острым и не складывался в цельную картину. Вынужденный брак, страсть, долг, рождение брата... Мой научный ум наотрез отказывался систематизировать этот хаос. Её слова: «Мы будем выигрывать для тебя время» — стали для меня единственным прочным якорем. Мне отчаянно требовалось спокойно переварить услышанное, но мир, как назло, не давал ни минуты покоя.

Отец, вернувшись с утреннего объезда, ворвался в дом вихрем тёплого ветра, пахнущего пылью и солнцем. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд, одним махом скинул шляпу с узкими полями и короткий плащ и тут же принялся раздавать указания.

В прихожей, словно тень, суетилась Катенька. Сегодня она, казалось, была везде: то возилась с мужской уличной обувью, расставляя её по полкам с преувеличенной аккуратностью, то поправляла складки портьеры, делая это невпопад и лишь создавая новые заломы, то застывала у двери с таким видом, словно ждала особого поручения. Её присутствие раздражало, как назойливое жужжание мухи, которое то нарастает, то затихает, но не умолкает совсем. Взгляд моей бывшей горничной, обычно открытый и дерзкий, сегодня казался выжидающим и откровенно испуганным. Что-то с ней явно было не так.

— Григорий! Георгий! Age! (лат. «За дело!») — голос отца прозвучал неожиданно громко, нарушая утреннюю спячку дома. — Хватит бездельничать, поехали со мной. К делу — нужно проинспектировать Северную дачу, крышу там за зиму изрядно потрепало. Sine mora! (лат. «Без промедления!»)

Близнецы, обычно такие расслабленные и вечно ищущие предлог для безделья, мгновенно преобразились, предвкушая серьёзное дело. Их лица стали сосредоточенными, движения — резкими и точными. Уже через четверть часа они уносились прочь в облаках пыли, оседлав каких-то невероятных механических существ, похожих на помесь мотоцикла и стального оленя. Катенька будто испарилась вместе с ними — нигде не было видно ни её чепца, ни накрахмаленного передника.

Вот странно... То лезет из каждой щели, то словно канула в воду.

За обеденным столом я застала лишь Михаила. Он сидел, сгорбившись над тарелкой с остывшим супом, и его обычно живое лицо казалось болезненно-серым и осунувшимся. Под глазами залегли тени. Казалось, он не замечал ни еды, ни меня, ни всего окружающего мира, целиком уйдя в свои мрачные мысли.

И тут меня озарило. Катенька. Её ночной визит. Её сегодняшняя странная, нервная суета. Вот чёрт, Агата. Опять ты зациклилась на себе. У брата явно серьёзные проблемы, а ты? Я вспомнила, как он стоял в подвале у алтаря — напряжённый, испуганный, с трясущимися руками. Что с ним происходит?

— Миш... — начала я осторожно, почти шёпотом. Он вздрогнул, словно разбуженный от глубокого сна, и его взгляд, уставший и невидящий, медленно сфокусировался на мне.

— Всё в порядке, — буркнул он глухо и, отодвинув почти полную тарелку, резко поднялся. — Мне нужно… к себе, извини.

Он вышел. От него пахнуло озоном и горелой изоляцией. Я смотрела ему вслед, и чувство вины стало липким. Я должна была что-то сделать. Спросить. Помочь.

— А где мама? — спросила я у служанки, накрывавшей на стол. Стоило поговорить с Ольгой о том, что я видела в коридоре, о поведении Катеньки и о самочувствии брата. Напрасно я промолчала вчера.

— Госпоже всё ещё нездоровится, княжна, — ответила девушка, избегая моего взгляда и торопливо расставляя столовое серебро. — Велели накрыть ей в супружеской опочивальне.

Отсутствие Ольги ощущалось как физическая пустота во главе стола. Дом, лишённый её спокойного, выверенного присутствия, неожиданно показался мне неустойчивым, шатким, будто потерял свою несущую балку.

Чтобы заглушить нарастающую тревогу, я с головой погрузилась в то, что у меня получалось лучше всего — в научные изыскания. Заперлась в семейной библиотеке и выудила с верхней полки пару увесистых фолиантов в потрёпанных кожаных переплётах: «Свод основных законов Российской Империи» и «Устав о наследии титулов и магических привилегий».

Чтение оказалось невероятно сложным. Я ожидала сухого и лаконичного перечисления правил, вроде «первородный сын наследует определённые привилегии». Вместо этого я оказалась в запутанном лабиринте умопомрачительных законов, где кровное родство было лишь одним из множества факторов. Всё решала сила рода. А эта константа измерялась не только количеством магов-наследников, но и состоянием родового алтаря, и прочностью связи «алтарных», и даже неким эфемерным «благоволением стихий». Титул мог перейти к младшему сыну, если старший был «магически немощен», или даже к дочери, если та проявляла «исключительную силу духа и магии, подтверждённую алтарём». Это была не юриспруденция, а какая-то квантовая физика сословных отношений, где наблюдатель в лице магического сообщества напрямую влиял на результат.

Ничего себе, — с почтительным ужасом думала я, переворачивая страницу, испещрённую геральдическими символами и сложными схемами энергетических потоков. Так вот, на чём держится этот мир. Не на праве сильного, а на хрупком балансе магических потенциалов. И брачный договор... это же не просто выгодная сделка, это эффективный способ усилить свой клан, смешав энергии. Настоящая евгеника, только с ритуальными камнями в подвалах, Тенями и заклинаниями.

Было о чём поразмышлять. К сожалению, вчера мне так и не удалось дойти до изучения законов о брачных ритуалах — голова уже шла кругом.

Жирной чертой под этим днём стал ужин.

Явившийся незадолго до него отец, с хирургической точностью отделяя волокна от идеального куска ростбифа, вдруг совершенно обыденным тоном бросил в пространство:

— Nota bene (лат. «Обрати внимание») , Агата. Сегодня на дороге к причалу меня ожидал Алексей Мухин.

Ложка с грибным крем-супом замерла в сантиметре от моих губ. Воздух в столовой стал густым и тяжёлым, словно перед грозой.

— Он, к слову, попросил передать, — князь Андрей, не глядя ни на кого, отрезал ещё кусок мяса, — что ходатайствует о твоём включении в летнюю группу абитуриентов для поездки на остров Скалистого Лиса.

Звук глухого удара моей ложки о фарфор был слишком громким в наступившей тишине. По белоснежной скатерти расползалось бурое, неопрятное пятно. Отец, наконец, поднял взгляд от тарелки, но смотрел не на меня, а на свой бокал с тёмно-рубиновым вином, как бы изучая его богатый цвет.

— Verbatim (лат. «Дословно») , — его губы тронула едва заметная усмешка, — «Её уникальные знания в области естественных наук и нестандартный исследовательский подход к магии могут стать ценным активом для успеха всей экспедиции».

Князь Ласкин внимательно посмотрел на меня. В его глазах мелькнула искра уважения.

— Кажется… — хрипло выдавила я. — Мухин меня переоценивает.

— Bene (лат. «Хорошо»), — тихо ответил отец. — Сформулировано дипломатично. И.... вовремя, согласись.

Боже мой, Лёшка. Ты не просто гений. Ты — чёртов политический гений высшей пробы, — пронеслось у меня в голове, пока я давилась супом. Мухин не просил отпустить дочку на прогулку. Он предлагал стратегический союз, превратив меня в ценный актив, в эксперта. Вместо унизительного «Можно вашу девочку поиграть с нами?» прозвучало деловое: «Мы хотим привлечь вашего высококлассного специалиста к нашему важному проекту». Браво, Лёшка. Все зрители аплодируют стоя.

— Я, конечно, против! — тут же взвился Гришка, с такой силой стукнув кулаком по столу, что его стакан с брусничным морсом угрожающе накренился.

— Полнейшая и абсолютная авантюра! — тут же подхватил Гоша, как верное, хоть и не самое умное, эхо. — Какие ещё познания? Она же...

— Silentium! (лат. «Тишина!») — сказал отец, и близнецы замолчали. Он перевёл на меня взгляд. — Мать считает, что смена обстановки пойдёт тебе на пользу. Я… assentior (лат. «Согласен»).

Моё сердце забилось с бешеной силой. Сработало.

— Sed (лат. «Но»), — князь Андрей поставил бокал на стол с таким звонким, финальным стуком, что вздрогнули все, включая, мне показалось, портреты предков на стенах, — при одном, и только одном условии.

Он выдержал паузу, заставляя напряжение сгуститься над столом густым, почти осязаемым облаком, в котором смешались запахи еды, вина и всеобщего недоумения.

— Одна не поедешь. В компании не менее двух подруг. Alioqui (лат. «Иначе») , Агата, — его взгляд стал абсолютно непроницаемым, — даже не начинай. Выполнение обязательно.

Условие повисло в воздухе — жёсткое, оно отдавало чистейшей воды патриархальной опекой. Но под этой оболочкой я, к своему удивлению, увидела не только желание контролировать, но и тревогу любящего отца. И это был шанс. Не идеальный, но единственный. Лазейка в высокой стене условностей, которую я была намерена использовать по максимуму.

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Наблюдение №1: Настоящий прорыв происходит, когда твою «аномалию» воспринимают как уникальное свойство. Лешка совершил рефрейминг моей личности для отца. Гениальная идея.

Гипотеза: Условие отца — попытка вписать мою «авантюру» в социально приемлемые рамки, чтобы сохранить лицо семьи.

Вопрос: Кто эти две подруги? София — да. Но вторая? Кира... Нужно попытаться уговорить именно её. Учёба в Академии — идеальный предлог для отсрочки исполнения помолвки, на что отец и намекнул. Для Киры это может стать спасительным выходом.

План на завтра:

P.S. Пакость сегодня утром опять меня разбудила. Нужно будет настроить её как будильник – на восемь утра. Только как это сделать, скажите?

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠