Глава 7. Женский шёпот

«Чай для твёрдости духа: смешай сушёную мяту, щепотку тмина и корень дягиля. Настаивай под крышкой, пока луна не отразится в поверхности. Пить медленно, представляя, как воля твоя становится сталью. Не употреблять при свидетелях — может вызвать излишнюю откровенность». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки»

Дверь в материнскую опочивальню была тяжёлой, обитой с внутренней стороны стёганым бархатом. Я постояла секунду, прижав ладонь к прохладному дереву, собираясь с духом. Весь день меня не отпускало чувство вины за ночной провал и последующий обморок. Теперь предстоял разговор с матерью, а я всё ещё чувствовала себя той самой неловкой девочкой, которая вечно всё ломает и путает. Знакомый до боли рефлекс…

Толкнув дверь, я вошла и притворила её за собой. Здесь пахло лавандой, свечным воском и едва уловимым горьковатым ароматом сушёных трав. Ольга Ласкина полулежала на оттоманке, закутавшись в кашемировый плед цвета спелой сливы. При моём появлении она отложила в сторону толстую папку с бумагами.

Княгиня была роскошной, рослой голубоглазой блондинкой, чья красота казалась высеченной из единого мраморного блока. Рядом с ней я немедленно ощутила себя просто лаской — мелкой вертлявой зверюшкой, совершенно не вписывающейся в идеальные пропорции её мира. Ну здравствуй, старое знакомое чувство. Мать-лебедь и дочь-гадкий утёнок, который так и не стал чем-то толковым. Кажется, это мой кармический крест во всех мирах этой вселенной.

— Асенька, не стой у порога, словно гостья, — её голос, низкий и бархатистый, не требовал, а приглашал. — Подойди же, дай мне на себя посмотреть.

Я заставила себя сделать несколько шагов по персидскому ковру с причудливыми синими узорами и неловко опустилась в низкое кресло напротив.

Ольга наблюдала за мной с едва заметной улыбкой. Тут же кивнув, она медленно пододвинула мне тонкую фарфоровую чашку, наполненную дымящимся чаем цвета мёда.

— Пей. Ромашка с липой. Успокаивает нервы лучше всяких зелий.

Я взяла чашку, обжигая пальцы. Внутри всё сжималось в тугой, тревожный комок. Мы молча пили чай, и это молчание было густым, как смола. Она изучала меня, а я — узоры на ковре, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли о бале, о пропавшей портнихе, о поездке на остров Скалистого Лиса, о которой боялась даже заикнуться.

— Ася… — произнесла Ольга, ставя свою чашку на блюдце и поднимая на меня взгляд. — Мы… Нет, именно я должна попросить у тебя прощения.

Услышав эти слова, я совершенно искренне удивилась. — За что? — буркнула я, округляя глаза.

Получилось не слишком-то вежливо.

— Нам с отцом пришлось тогда срочно уехать. Ты даже толком еще не очнулась, а мы уже в спешке убыли. — Она сделала паузу, подбирая слово. — Нас вызвали на Север. Вспышка снежной горячки в портовых городах… это было похоже на чуму. Мы не могли не поехать.

— Мама, — я вздохнула, намеренно громко поставив чашку на блюдце. Создатель, она ещё просит прощения? Невероятная женщина. — Мне известно, чем вы занимаетесь, и я понимаю, что такое эпидемия. И я давно уже не малый ребенок, способный обидеться на подобное.

— Но мы всё еще твои родители, — её голос дрогнул, и это прозвучало так неожиданно искренне, что я задохнулась. — Представь, каково это — получить известие, что твой ребёнок между жизнью и смертью, когда ты за тысячи вёрст от него, в эпицентре кошмара? Мы вырвались, Ася. Мы летели сюда, не зная, застанем ли тебя в живых… Через снежные штормы, рискуя сорваться в штопор… — Она замолчала, глядя куда-то внутрь себя, и я вдруг с болезненной ясностью представила эту картину: аэроскаф, бьющийся в турбулентности, бледное лицо отца за штурвалом, и она, Ольга, с её жуткой морской болезнью, стиснув зубы, потому что нужно было лететь.

И всё ради того, чтобы обнаружить, что их дочь всё-таки умерла, а её место заняла я, сорокапятилетняя женщина с комплексом неполноценности. Жгучий стыд сковал мне горло.

— Я выжила, — сказала я тихо, глядя на свои руки. — Благодаря вам, наверное. Вашим силам, вашим молитвам, вашей энергии… не знаю. Но я жива. И я не виню вас нисколько. У врачей своя служба. Я это понимаю лучше, чем кто-либо.

Я встретила её взгляд и увидела в её синих, как зимнее небо, глазах странную смесь — облегчение, боль и что-то ещё, чего я не могла понять.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты не представляешь, как мне было важно это услышать.

Она откинулась на подушки, и её осанка снова стала безупречной, но теперь в ней читалась усталость.

— Но ты ведь позвала меня не для этого, верно? — спросила я, подбирая ноги под себя и обхватив колени. Давай уже, дева-лебедь, перейдём к делу. Интересно, что за важная новость заставила тебя затеять этот душевный разговор.

Тень скользнула по её лицу, на этот раз очень горькая. Она провела рукой по идеально гладкому плюшу дивана, словно сглаживая невидимую морщинку.

— Ты права. Не для этого. — Княгиня глубоко вздохнула. — Ефрем Мухин прислал нам сегодня письмо. Он напоминает о договоре между нашими домами и официально просит твоей руки для своего сына.

Удар был настолько неожиданным и оглушающим, что у меня перехватило дыхание. Мир сузился до размера этой комнаты, до бледного лица матери. Что?.. Лешка?.. Не может быть… Всё это — его дружба, поддержка, эти дурацкие тёплые носки — было лишь игрой, тонким расчётом? Зачем ему это?

Моё лицо, всегда такое живое и выразительное, должно было отразить целую палитру эмоций — от шока до глубокого, предательского разочарования.

Ольга, заметив мою реакцию, тут же цепко прищурилась и сдержанно уточнила: — Дмитрий Мухин, конечно. Наследник.

Ах, вот как. Облегчение тёплой волной прокатилось по мне, смывая первоначальную горечь. Не Лешка. Слава всем старым и новым богам, слава рогатым аберрантам, не Лешка. Но следом накатила новая волна — на этот раз чистого отвращения. Дмитрий. Холодный, самовлюблённый Дмитрий, в подвале смотревший на меня так… брезгливо.

— Любопытно, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти бесстрастно. — А что же мешало ему сделать это раньше? Мне ведь давно уже восемнадцать. Чего ждал наследник?

Ольга отвела взгляд, и пауза затянулась, становясь красноречивее любых слов.

— Или, может быть, — продолжила я, чувствуя, как закипает давно знакомое, едкое раздражение, — он, как и все, считал, что из «снежной горячки» я вышла… скажем так, не совсем полноценной? Магической калекой? И теперь, когда проявилась Тень, товар снова стал ходовым? Я правильно понимаю?

— Ася, не говори так, — мягко, но непререкаемо остановила меня мать. Её голос не дрогнул. — Ты не товар. И никогда им не была.

— Тогда что я? — я откинулась на спинку кресла, с вызовом глядя на неё, всем видом показывая, что готова к бою. Раз уж начали этот разговор, давайте договорим до конца. Посмотрим, что перевесит — ваши светские условности или… что?

— Ты — княжна Ласкина, — произнесла она, и каждое слово падало, как отчеканенная монета. — И наша с отцом дочь. И мы сделаем всё, чтобы у тебя был выбор. Мы уже просим отсрочки в объявлении помолвки. Ссылаемся на твоё неокрепшее здоровье после болезни. Врач… друг отца, дал соответствующую справку.

— И старый Мухин согласится на эту уловку? — я фыркнула, скептически подняв бровь. Сомневаюсь. Люди, помешанные на традициях, редко когда идут на уступки. Для них любая уступка — признак слабости.

— Ефрем Аристархович… человек особой, я бы сказала, ушедшей закваски, — Ольга переплела пальцы, и я заметила, как напряглись мышцы её шеи. — Для него этот договор, подписанный нашими дедами, — не просто бумага. Это… камень в фундаменте мира. Нерушимая традиция. Он боится не нашего гнева, а хаоса, который, как он искренне верит, наступит, если нарушить древний обет.

— Прекрасная, возвышенная метафора, — проворчала я, разглядывая узор на своём платье. — Жаль только, что в качестве «камня» выбрали меня. Не уверена, что готова нести на своих плечах всю тяжесть мироздания. Спина заболит.

— Я буду тянуть время, Асенька, — сказала мать, и в её ровном, бархатном голосе впервые зазвучала настоящая, закалённая сталь. — Противиться. Выигрывать для тебя каждый день, каждую неделю. Пока есть хоть малейшая возможность. Пока я дышу.

— Почему? — спросила я, и на этот раз вопрос прозвучал без вызова, почти по-детски искренне.

Ольга подняла на меня взгляд, и её голубые, до этого казавшиеся бездонными, глаза внезапно наполнились такой глубинной, выстраданной болью и пониманием, что у меня защемило сердце.

— Потому что я видела, как Дмитрий смотрит на тебя, — произнесла она тихо, но чётко. — Не как на живую девушку. Не как на личность. Как на красивый, дорогой приз, который полагается ему по праву рождения. И потому что… — она сделала паузу, вбирая воздух, будто перед прыжком в ледяную воду, — потому что я знаю, каково это — быть женой, купленной по договору.

Вот это поворот. Я замерла, всем существом чувствуя приближение чего-то важного, какой-то тайны, что хранилась за этим безупречным фасадом.

— Прости, но отец наш совсем не такой… — тут я не смогла промолчать.

— Верно… — коротко усмехнулась княгиня. — Когда я выходила за твоего отца… — она обвела комнату медленным жестом, — это был не совсем мой выбор. Вернее, это был выбор, сделанный под жесточайшим давлением обстоятельств. И долга.

— А как же любовь? — съязвила я по привычке, но в голосе уже не было прежней едкости, лишь усталое любопытство.

Ольга коротко и по-настоящему горько улыбнулась. Эта улыбка внезапно состарила её на несколько лет.

— Страсть, Ася. Опасная, всепоглощающая, слепая страсть. Мы с Андреем… мы сжигали друг друга дотла. Он был одержим мной, ревновал к каждому взгляду, к каждому слову. А я… — она покачала головой, и в её взгляде промелькнуло что-то вроде стыда, — а я была старше, состоятельнее, из более влиятельного на тот момент рода, и наивно полагала, что смогу управлять и этой стихией, и им. — Она снова покачала головой, и на этот раз в этом жесте была бездна усталости. — Это пламя, дитя моё, редко когда согревает. Чаще — опаляет, калечит и разрушает всё на своём пути. Настоящая любовь… она может родиться в её диком пламени. Как это случилось у нас, много позже. А может и нет. Но действительно глубокое чувство способно стать прочной пристанью. Местом, где тихо, спокойно и безопасно. Где тебя любят за то, что ты есть.

Боже правый, похоже все матери в любой вселенной, достигнув определённого возраста, выдают один и тот же набор прописных истин. Хотя… в её словах не было ханжества или морали. Была боль. И болезненный опыт.

Я уже собиралась ответить ей что-то нейтральное и примирительное, как вдруг дверь в опочивальню бесшумно и плавно отворилась, словно по мановению невидимого режиссёра, который мастерски использует драматические эффекты. На пороге стоял князь Андрей. Он успел снять сюртук, жилет был расстёгнут, галстук развязан и болтался на шее. Его тёмные, всегда живые и насмешливые глаза мгновенно нашли Ольгу, и я УВИДЕЛА это — то, о чём она только что говорила. Во взгляде отца тут же вспыхнули жадные искры. Та самая смесь безграничного обожания, неутолённой страсти и… любви. На меня так никто никогда не смотрел. Хотя… Нет. Вряд ли такой взгляд возможно забыть.

Он неслышно, как кот, подошёл к софе, наклонился и поправил несуществующую складку на плече платья Ольги. Его пальцы, сильные, жилистые пальцы учёного и мага, на мгновение — на секунду дольше, чем того требовала вежливость, — задержались на её коже. Этот жест был одновременно нежным и властным, полным того самого права, которое не нуждается в словах.

— Не помешал? — тихо спросил он, но его взгляд не отрывался от лица жены.

— Нет, — ответила Ольга, и в её голосе послышалась та самая, понятная лишь им двоим, глубочайшая нежность. — Мы с Асей как раз закончили.

Я вскочила из кресла, чувствуя себя внезапно лишней, посторонней в этом пространстве, насыщенном их общей, грешной и прекрасной историей.

— Да! Мне... мне пора, — пробормотала я, глядя в сторону. — Спокойной ночи, мама, папа.

Я почти выбежала из комнаты, не оглядываясь, чувствуя себя случайным свидетелем чего-то слишком интимного и сложного. В коридоре, за тяжёлой дубовой дверью, я на мгновение замерла, прислонившись лбом к прохладной, шершавой поверхности стены. Из-за двери донесся тихий, грудной смех отца и ласковый, усталый ответ матери, слов которого я не разобрала. Но интонация была красноречивее любых слов. В этот миг им не было дела до меня, до Мухиных, до договоров и традиций. Они снова стали теми молодыми, мятежными, охваченными разрушительной страстью любовниками, которых когда-то насильно, но навсегда, свела вместе воля старого князя.

В своей комнате я заперла дверь на ключ и, не зажигая света, подошла к окну. Сад Ласкиных тонул в глубокой, бархатной майской тьме, лишь кое-где вдали мерцали жёлтые огоньки фонарей, отражаясь в глади пруда. Я стояла, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и пыталась осмыслить услышанное.

Ольга, эталонная княгиня, хранительница устоев и традиций, на самом деле вела тихую, почти партизанскую войну с самой системой, чтобы спасти меня от участи «законного приза». Она сражалась с призраками прошлого — чтобы у меня был выбор.

И осознание этого было одновременно пугающим и дарующим странную, горькую надежду. Где-то в этом запутанном клубке страстей, ошибок, вынужденных решений и запоздалой мудрости, возможно, таился и мой собственный шанс. Шанс на ту самую «пристань», о которой она говорила. Тихий островок в бушующем море условностей.

Тень шевельнулась у меня за спиной, и я почувствовала её безмолвный, настороженный вопрос. Обернулась и встретилась взглядом с парой светящихся в темноте жёлто-зелёных глаз. Пакость устроилась на спинке кровати и смотрела на меня с немым, почти человеческим пониманием.

«Вот и поговорили по-женски, — прошептала я ей, и мои губы сами растянулись в улыбке. — Выяснилось, что у «пристани» бывают свои подводные течения и илистое дно. А шторм… — я вздохнула, глядя в тёмное окно, — а шторм, он хоть и опасен, но иногда это единственный способ выплыть куда нужно.» Только вот… нужна ли мне эта тихая, безопасная гавань? Или, может быть, мне нужен свой собственный корабль, свой экипаж и своя, личная, буря, чтобы идти персональным путём, куда бы он ни вёл?

⤟⤛⥈⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника. Дата: следующее утро. Пишу, едва придя в себя после вчерашних откровений. Кофе не помогает. Требуется что-то более серьёзное.

Наблюдение №1: Семейные системы, как и экологические, стремятся к гомеостазису, но их равновесие часто основано на компромиссе, а не на идеальной гармонии. Родители — живое доказательство.

Гипотеза: «Страсть», о которой говорила мать, — это энергия высокого давления, магматический очаг под тонкой корой приличий. Она способна и создавать новые земли, и уничтожать всё на своём пути. «Пристань» — глубокое чувство, энергия стабильности, континентальная платформа. Мой дар, возможно, позволяет чувствовать эти тектонические напряжения не только в земле, но и в людях (это я размечталась, похоже).

Вопрос: Является ли моя растущая симпатия к Лешке поиском «пристани»? Или его спокойная сила — это и есть та самая, здоровая, устойчивая платформа, а не просто отсутствие бури?

План: 1. Пережить бал. Сохранить лицо и не дать Дмитрию Мухину ни малейшего повода считать меня «своей». 2. Изучить фамильные архивы. Найти тот самый «договор». Понять, можно ли его оспорить с магической или юридической точки зрения. 3. Продолжить тренировки с Тенью. Если я смогла превратить аберранта в часть себя, возможно, я смогу найти способ… перезаключить собственный «договор» с этой реальностью.

P.S. Интересно, а у отца ведь тоже наверняка есть Тень? И если да, то какая? Огнедышащий дракон? Или же, как и в жизни, он скрывает свой магматический очаг под маской князя?

P.P.S. Эмпирически установлено: семейные тайны обладают большей разрушительной силой, чем любой аберрант. И оставляют более глубокие и болезненные шрамы. Однако знание этих тайн странным образом даёт чувство общности. Оказывается, даже у мраморных богинь бывают трещины. Требуется дальнейшее изучение феномена.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠