Глава 10. Ночные тени

«Взять свежие листья мелиссы и щепотку измельчённого корня валерианы. Залей кипятком, дай настояться под крышкой ровно семь минут. Пей медленно, вдыхая аромат. Не употреблять с алкоголем — может вызвать приступ неконтролируемой откровенности». — из сборника «Домашние рецепты здравомыслящей хозяйки».

Я проснулась от того, что в голове внезапно стало тесно. Нет, серьёзно. Герои моего нового романа под названием «Жизнь Агаты Ласкиной, версия 2.0» носились по сознанию, как стая перепуганных обезьян, требуя внимания, хлопот и эмоциональных вложений.

Слишком много их развелось. Целая толпа! Читателю, будь он трижды фанатом подобного жанра, немудрено было в них запутаться. А мне, бедной главной героине, приходилось переживать за каждого! Братья, родители, подруги, кавалеры, горничные, аберранты... Целый социальный роман-эпопея разворачивался на фоне магического попаданства.

В прошлой жизни всё было просто. И без того неширокий круг общения с каждым годом становился всё уже, пока не превратился в идеальную окружность нулевого радиуса. Коллеги на кафедре и за её пределами, сотни безликих студентов, старые, ещё со времён школы и универа, знакомые...

Со дня гибели Игоря Валерьевича они все как-то разом отдалились. Не то чтобы я их отталкивала — нет. Я просто выстроила вокруг себя прозрачную, но абсолютно непроницаемую стену. Всех видела, кое-кого даже слышала, но никого не пропускала за её черту. Никому не сочувствовала по-настоящему, ни о ком даже толком не думала.

Из родственников у меня оставалась лишь мать, сама очень давно жившая за такой же стеклянной стеной, и неведомый брат, исправно присылавший открытки на день рождения и так же исправно нас с матерью путавший. Девятое и двадцать девятое августа. Забавно, да? Почти анекдот. Я даже как-то раз послала ему смс с одним словом: «Спасибо». Он ответил: «Не за что. Как дела?» На том наш диалог и закончился.

Мысли хаотично метались, а я, ворочаясь на смятых простынях, пыталась разглядеть циферблат напольных часов. Но те, неблагодарные твари, прятались в тени угла и лишь назойливо тикали, словно насмехаясь над моими попытками сориентироваться во временном потоке этого мира…

В моей новой реальности, такой яркой и насыщенной, не было места личному пространству. Окружающие, кажется, не могли понять, почему человеку нужно уединение. В любой момент в мою комнату мог вломиться кто угодно — от шумной, как рой шмелей, Сонечки (дай ей Создатель здоровья и долгих лет жизни!) до мальчишки, или служанки, или даже вечно недовольной кухарки Агрофены, желавшей срочно обсудить со мной меню завтрака. Спасибо ещё, что мужчины — отец, братья, печник, — имели привычку стучаться.

Стоило мне задержаться к завтраку или к обеду буквально на четверть часа, как за мной тут же снаряжали настоящую поисковую экспедицию. Невозможно было просто закрыть дверь, упасть на кровать и спрятаться от этого шумного мира в своей тихой, одинокой норке. И это чудовищно утомляло.

Кто бы мог подумать, что я, Агата Сергеевна, убеждённая мизантропка, буду тосковать по своему стерильному, выверенному до молекулы одиночеству...

Впрочем, наверное, это просто минутная слабость. Следствие стресса и переизбытка впечатлений. Утром всё непременно встанет на свои места. Обязательно.

Почувствовав противную сухость во рту, я поднялась с кровати. На ночном столике красовался пустой кувшин для воды. Предатель.

Собравшись с духом, я сосредоточилась на маленьком родничке, том самом волшебном источнике, который недавно открылся мне. Ничего. Ни единой вспышки, ни проблеска энергии. Провела пальцами по прохладному камню стены, мысленно представляя себе струйку воды. Опять ничего. Камень оставался сухим и безразличным. Чёрт.

Попытка зажечь магический светильник на столе жестом, как меня учили, также потерпела сокрушительное фиаско. Пакость, на которую я в сердцах возложила обязанности живого фонаря, на мои мысленные призывы отвечала лишь мирным посапыванием, свернувшись калачиком в ногах кровати.

Она точно моя? Может, работает здесь на полставки? Абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.

Великолепно! Батарейки сели. Или я. Или и я, и батарейки.

Мысленно (и не только) чертыхаясь, я взяла злополучный кувшин и отправилась с ним на кухню. Маршрут был несложен: спуститься на один пролёт, свернуть направо и пройти по длинному, тёмному коридору. Ночь стояла тёплая, но я на всякий случай натянула любимые меховые тапочки в виде мордочек лисиц (подарок Сонечки) и, бесшумно растворив дверь, тенью выскользнула из комнаты в коридор.

Дом спал. Даже магические светильники в коридорах погасли, а значит, на дворе была уже очень глубокая ночь, ближе к утру. Я двигалась почти наощупь, привыкая к темноте.

Проходя мимо комнаты Михаила, я замерла. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света. В спящем доме это выглядело более чем странно. Внутри меня что-то тревожно сжалось, возникло неприятное предчувствие. И оно меня не обмануло.

Что-то — то ли любопытство, то ли смутная тревога — заставило меня притормозить. И как оказалось, очень вовремя. Едва я замедлила шаг, дверь передо мной резко распахнулась, и из неё выскочила... Ну конечно же, Катенька! Вид у неё был самый что ни на есть бульварно-романный: полуголая, в одной измятой сорочке, босая, с растрёпанными волосами. Она тяжело, с присвистом дышала, а её глаза, широко раскрытые, блестели в полумраке лихорадочным, почти безумным блеском. При виде меня девушка тихо прошипела что-то неразборчивое и, словно испуганная ящерица, стремительно метнулась в сторону чёрной лестницы, тут же скрывшис в её провале. Даже не потрудилась прикрыть за собой дверь.

Повинуясь тому самому шестому чувству, которое не раз выручало меня в экспедициях, я осторожно заглянула в комнату брата.

И обомлела.

В нос ударил тяжёлый, сладковато-приторный запах. Комната была полна сизого, вязкого дыма. Он стелился по полу, клубился у потолка, и от одного этого запаха —липкого, яддовитого — у меня закружилась голова и защемило сердце. Стало как-то странно нехорошо, будто в душе поднималось нечто лихое, тёмное, первобытно-страшное.

На постели, в центре этого марева, лежал Михаил. Совершенно обнажённый. И слава всем богам, что мне давно не восемнадцать, и я женщина, что называется, «в возрасте», видавшая в своей прошлой жизни и не такое, ибо Михаил был не просто обнажён, но и откровенно, вызывающе по-мужски возбуждён. Малышка Агата бы впечатлилась... Мой же всё подмечающий взгляд успел зафиксировать, что, несмотря на пухлость щёк и общую мягкость очертаний, брат был прекрасно сложен: широкоплеч, мускулист и подтянут.

При этом не нужно быть светилом медицины, чтобы с первого взгляда понять — княжич лежал без сознания.

Его тело сковала судорога неестественного напряжения, взлохмаченная голова откинулась назад, глаза закатились, а на лбу выступили крупные капли пота.

Я не раздумывала ни секунды. В два шага оказалась у стола, на котором стояла странного вида массивная чёрная свеча, от которой и шёл этот мерзкий, дурманящий дым. Быстро задув её, схватила свой кувшин и накрыла им тлеющий фитиль, прекратив доступ воздуха. Затем, сорвав с кресла тяжёлое шерстяное покрывало, набросила его на Михаила.

Два пальца к его шее, поиск сонной артерии — навык, доведённый до автоматизма. Пульс был нитевидным, едва прощупывался. Дыхание поверхностное, прерывистое. Это никак не вязалось с его... гм... состоянием. Похоже на шок, на тяжелейшую интоксикацию. Картина была ясна и одновременно пугающе непонятна: тяжёлое отравление или воздействие неизвестным психотропным препаратом. Не в моей компетенции. Но у нас в доме сейчас целых два медика!

Отступив от кровати, я развернулась и бегом бросилась к спальне родителей.

Дверь была заперта. Я настойчиво постучала. Ответа не последовало.

— Папа! Мама! — позвала я, прижавшись лицом к прохладному дереву. — Откройте, это срочно!

За дверью послышались шаги. Дверь отворил отец. Он был бледен, его волосы всклокочены, а на груди с трудом сходился... женский шёлковый халат. Выглядело это одновременно и комично, и трогательно.

За его спиной я увидела мать, которая, укутавшись в покрывало, смотрела на меня испуганными глазами.

Но мне сейчас было не до комплекса деликатности.

— Михаил... — выдохнула я, пытаясь отдышаться. — В его комнате... Катенька... он без сознания, пульс едва бьётся, а там какой-то дым...

Я говорила быстро, сбивчиво, но родители, люди бывалые, поняли всё с полуслова. Лицо отца стало каменным. Мать ахнула и схватилась за сердце.

— Я говорила тебе, убери эту девку из дома, пока она не наделала нам бастардов! — неожиданно громко и зло прошипела она, и в её голосе звучала… ярость.

Отец, хмурый и бледный, к ней обернулся и парировал с раздражением:

— Я надеялся, что научил сыновей держать чресла в узде и в штанах!

Этот короткий, ядовитый обмен репликами стал для меня спусковым крючком. В мозгу что-то щёлкнуло, и перед глазами вспыхнула ярчайшая, как вспышка молнии, картина из прошлого.

Вечер. Длинный коридор нашей старой квартиры. Я, маленькая, в пижамке с зайчиками, замерла на пороге гостиной. Из прихожей доносятся сдержанные, но полные ярости голоса. Мама, молодая, с растрёпанными волосами, говорит сквозь зубы, обращаясь к невысокому мужчине, стоящему к ней спиной:

— Я говорила тебе, убери эту девку из отделения!

Он медленно поворачивается к ней, и я вижу его измождённое лицо. Андрей Ласкин. Мой родной отец. Удивительно. Мы так с ним похожи, и почему я не заметила этого раньше? Почему всё забыла…

— Я надеялся, что ты больше не будешь так глупо меня ревновать, Оля.

Воспоминание нахлынуло с такой силой, что я почувствовала, как мир вокруг потемнел, а ноги подкосились. Я едва не рухнула на пол, но отец подоспел, с удивительной силой и ловкостью подхватил меня на руки и усадил на край их огромной кровати.

— Ася! Дитя! — Ольга уже была рядом.

— Она отравилась, — произнёс князь, мгновенно переключившись в режим сосредоточенной собранности.

Княгиня за долю минуты уже натянула поверх ночной рубашки домашнее платье и бросилась протирать мне виски и руки каким-то резко пахнущим спиртовым составом.

— Андрей, собираем всех, быстро!

Дальше всё происходило очень стремительно, словно в ускоренной съёмке. Отец, уже отбросивший всякое смущение, дал мне глотнуть воды из стакана, звякнув стеклом о мои зубы. Пока мама возилась со мной, он натянул брюки и мятую рубашку, отбросив нелепый халат.

Мгновение спустя князь с силой дёрнул за красный шнур звонка, и в коридоре загрохотал настоящий набат, способный поднять даже мёртвых.

Дом мгновенно наполнился жизнью. Раздались звуки шагов, голоса, хлопки дверей. Я сидела, всё ещё ощущая слабость, и наблюдала, как в спальню ворвались близнецы. Отец коротко бросил им: «Михаил. Открывайте проходы в алтарную». Братья, не задавая лишних вопросов, ринулись исполнять приказ.

Василий, появившийся следом, уже был полностью одет.

— Алтарь готов, батюшка, — доложил он, и его взгляд скользнул по мне с нескрываемым беспокойством…

Через несколько минут я увидела через открытую дверь, как отец на руках вынес из комнаты Михаила, завернув его безжизненное тело в простыню, словно малого ребёнка.

Это силища-то какая! Брат был на голову выше отца… Близнецы бежали впереди, распахивая почему-то все двери в доме.

Мама, необыкновенно бледная, но абсолютно спокойная, отдавала тихие, чёткие распоряжения прислуге. Поймав мой взгляд, она подошла и мягко, но настойчиво взяла меня за руку.

— Иди за ними, дочка. В алтарную. Ты нужна там. Я сейчас спущусь. Дело... дело очень серьёзное.

Её голос был ровным, но в глазах блеснул страх.

— А Катенька? — спросила я, наконец найдя голос.

Ольга покачала головой, и её губы сжались в тонкую ниточку.

— Её не нашли. Словно сквозь землю провалилась.

⤟⤛⥈⤜⤠

Следующие несколько часов слились в одно сплошное, напряжённое ожидание, пропитанное запахом самой магии. Алтарная комната гудела, как гигантский трансформатор. Воздух над белым каменным алтарём колыхался от жары, исходящей от десятков толстенных свечей, расставленных по сложному геометрическому узору. Их пламя не просто горело — оно пульсировало в такт низкому, монотонному напеву отца и Василия.

Михаила, всё ещё завёрнутого в простыню, уложили прямо на гладкую, прохладную поверхность алтаря, в центр защитного круга, начертанного на полу мелом. Я стояла у изножья, ощущая себя посторонней на этом торжестве магии высшего уровня, но не могла оторвать заворожённый взгляд от происходящего.

Отец и Василий стояли по обе стороны от брата. Рукава их измятых рубашек были закатаны, обнажая предплечья. И там, на смуглой коже, пылали огненные руны — не просто татуировки, а живые, движущиеся узоры, в которых угадывалась фамильная вязь рода Ласкиных. Руны отца были больше, сложнее, гуще, они полыхали ослепительным бело-золотым светом, тогда как узоры Василия горели ровным алым пламенем.

Отец поднял руки, и из его ладоней вырвались два сияющих огненных шара. Они не обжигали, а словно сканировали тело Михаила, выписывая в воздухе над ним сложные знаки. Я видела, как лицо князя исказилось гримасой растущей тревоги.

— Не вижу очага, — его голос прозвучал глухо, словно из пустоты. — Нет ни инфекции, ни яда... Это... природная магия. Чистая, концентрированная порча. Она пожирает его жизненную силу, подменяя её... этим.

Он указал на тело сына, неестественно выгнутое. Василий попытался направить поток энергии, чтобы помочь, но алый огонь лишь скользнул по коже, не проникая внутрь. Казалось, невидимая чернота пожирала брата изнутри.

— Андрей, он слабеет! — голос Ольги, стоявшей у изголовья, прозвучал сдержанно, но в нём слышалась паника. — Пульс почти не прощупывается!

И тут что-то внутри меня переключилось. Я не размышляла и не анализировала. Подчиняясь внезапному, инстинктивному порыву, сделала шаг вперёд, в круг свечного света, и изо всех сил мысленно позвала её.

Воздух в центре комнаты заструился радужным маревом. И появилась Она. Не та облезлая бестия, что пугала Бориса, и не изящная ласка. Это было нечто среднее и при этом — невероятное. Существо размером с крупную кошку, чья шкурка полыхала живым, ярко мерцающим пламенем. Длинные уши-локаторы торчали, как рожки, глаза горели двумя угольками, а голый хвост извивался, словно огненный бич. На родовом алтаре князей Ласкиных стоял демонёнок из самого сердца Преисподней... Аберрант.

Василий резко вдохнул и отпрянул, намереваясь отбросить её, но наш невероятный, наш многомудрый отец молниеносно опустил руку, останавливая сына.

— Не мешаем!

Пакость, совершенно игнорируя всех, с грацией саламандры скользнула по каменному ребру алтаря и уселась прямо на грудь Михаила. Склонила свою огненную мордочку к его лицу, и длинный, раздвоенный язык, словно сотканный из живого пламени, лизнул его бледную щёку. Это выглядело так, словно она смаковала леденец. И тогда все увидели, как из полуоткрытого рта Михаила к её языку потянулась тонкая, зловещая чёрная дымка.

Несчастный вздрогнул всем телом и закашлялся — хрипло, мучительно, но это был звук жизни! Гадость мерзко захихикала и продолжила своё дело, ощупывая его грудь длинными, гибкими пальцами с острыми когтями, которые, казалось, выжигали болезнь прямо сквозь ткань простыни. Её хвост хлестал по воздуху, высекая искры, а уши нервно подрагивали, словно улавливая незримую угрозу.

Я замерла, не в силах вздохнуть, и в голове пульсировала мысль: «Всё. Теперь всё. Все стали свидетелями. Что я скажу теперь им? Что это такое и почему оно у меня?»

— Всё, Агата, — твёрдо произнёс отец. Он понял, что это… моё. Как? Спрашивать бесполезно и страшно. — Убирай её, дальше мы справимся сами.

Я мысленно потянула за невидимую нить, и пакость на зов обернулась. Она поднялась, выпрямившись во весь рост, и её облик начал изменяться прямо у нас на глазах. Пламя сгустилось, приняв более утончённые очертания. Теперь на алтаре, гордо выгнув спину, стояла роскошная, удивительная ласка, вся сотканная из чистого золотого огня. Явно красуясь и наслаждаясь произведённым эффектом, Пакость лениво пробежала по всей длине алтарного камня, оставляя за собой мерцающий след, и лишь затем прыгнула в мою сторону, растворившись в складках халата и оставив шлейф искр.

«Ну... или так» , — мысленно, с облегчением заключила я, пряча взгляд.

Мужчины ту же развернулись в полную силу. Руны на их предплечьях вновь загорелись, и на этот раз энергетические потоки стали видны даже мне. Золотые и алые реки устремились к Михаилу прямо из алтаря, из белого камня, который стал слабо светиться изнутри. А ещё я заметила, как отец, контролируя эти потоки, нахмурился, увидев что-то, что ему явно не нравилось. Но сейчас ему было не до этого. Князь бился за сына.

Под совместным напором чёрная дымка рассеялась, словно её и не было. Лицо Михаила потеряло восковую синеву, на щеках проступил слабый румянец. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Отец опустил руки, и пламенные руны на них мгновенно угасли, оставив на коже лишь едва заметные тлеющие узоры. Он провёл ладонью по лицу, стирая капли пота, и, пошатываясь, опустился на жёсткую каменную лавку у стены.

— Унесите его... нет, ко мне в кабинет, на кушетку, — распорядился он, и голос его звучал смертельно устало. — Его комнату заперли? Молодцы. Всем отдыхать. Остальное... всё утром.

Когда Михаила, уже способного шевелить ногами, унесли на руках подоспевшие близнецы, а родители, опираясь друг на друга, последовали за ними, я последней выбралась из алтарной. В груди было пусто и холодно, несмотря на живое тепло, исходившее от притихшей Тени, свернувшейся клубком где-то под сердцем.

Вернувшись в свою комнату уже на рассвете, я не смогла сомкнуть глаз. Слишком многое произошло. Предательство горничной. Брат на грани гибели. Вспышка памяти, в один тугой узел связавшая два мира. И моя собственная, невероятная, пугающая Тень, которую видели все. А главное — осознание того, что моя поездка на остров, моя «условная свобода», висят теперь на волоске. После произошедшего этой ночью отец вряд ли отпустит меня куда бы то ни было.

Подойдя к письменному столу, я взяла лист той самой лёгкой, перламутровой бумаги. Перо скрипело в тишине, выводя на бумаге летящие буквы. «С Мишей случилась беда. Всё сложно. Утром жду тебя. А.Л.» Я свернула записку и, не призывая Тень, просто положила её в ящик стола. Утром. Всё решится утром. А пока за окном занимался новый день, полный неопределённости.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Постскриптум. Из тайного дневника.

Дата: Рассвет после ночи в алтарной.

Наблюдение №1: Магия в этом мире имеет чёткую иерархию и цену. Огненные руны, пылающие на руках отца и Василия. Это внешнее проявление высшего мастерства, к которому допускаются не все? У близнецов и Михаила их нет. Почему? Возраст? Сила? Или необходимость пройти некое посвящение?

Наблюдение №2: Поведение матери в алтарной было странным. Она вошла, опираясь на Василия, и не колдовала. Была советчиком, наблюдателем, но не активным участником. Была ли это её добровольная роль? Или её связь с родовым алтарём Ласкиных ограничена?

Гипотеза: Ритуал «Ладонь», который проводили Михаил и его друзья, и нынешнее очищение — звенья одной цепи. Кто-то системно атакует магическую основу рода. Катенька была либо инструментом, либо приманкой. Её исчезновение доказывает, что за этим стоит чей-то расчётливый ум.

Личная нота: Моя Тень... Этот дар одновременно пугает и даёт надежду. Но его демонстрация перед всей семьёй делает меня уязвимой. Я из «странной» княжны превратилась в «носительницу невероятного и потенциально опасного дара».

Вопросы:

Почему у матери не было активной роли в ритуале? Связано ли это с тем, что она не Ласкина по крови? Что именно не понравилось отцу в энергетических потоках алтаря? Он заметил следы саботажа? Почему близнецы, уже взрослые мужчины, не имеют огненных рун? Как мой дар связан с родовым алтарём? Почему Тень проявила себя именно в огненной форме, родственной магии Ласкиных?

План:

Выяснить у Лешки (осторожно!) иерархию магического мастерства и значение огненных рун. Найти момент поговорить с матерью наедине. Попытаться понять границы её власти и магии в этом доме. Изучить семейные хроники на предмет упоминаний о подобных дарах или симбиозах с духами. Продумать объяснение насчёт Тени на случай прямого вопроса от отца.

P.S. Этот мир оказывается гораздо сложнее, чем я думала. За фасадом семейной идиллии скрываются нераскрытые тайны, политика и магическая иерархия. Моя свобода зависит не только от воли отца, но и от того, какую роль в этих играх я теперь займу со своим уникальным и опасным даром.

Знакомьтесь, это - Пакость.