Глава 34

– Люблю тебя, люблю, люблю, люблю, – шепчет Иржи, как безумный, целуя сливочную кожу плеч, прижимая к себе Тимиру. Страсть накатывает волнами, то захватывая целиком – и он бросается в нее, как в бездну, с открытыми глазами, но не думая ни о чем. То стихает – и тогда он просто лежит рядом, гладит Тимиру кончиками пальцев, нежит губами шею и шепчет, шепчет, шепчет, как одержимый.

Рассказывает ей о том, что не отпустит ее никогда. Никогда.

Тимира молчит. Молчит с самого начала. Ахнула только один раз – когда увидела его, распахнув дверь. С тех пор единственные звуки, слетающие с ее губ – стоны.

Даже когда страсть отступает, словно прибой, уносящий с собой и шипящую пену, и тугое прозрачное стекло яростной волны, Тимира продолжает молчать, лежа рядом с Иржи, перебирая пальцами его волосы и тихонько вздыхая в ответ на его горячечный шепот.

В темноте не видно взглядов – и они не зажигают ни свечу, ни магические огни.

Смятые простыни и разбросанные подушки семейного ложа четы Эссен – оскверненного развратом – только на ощупь. Только под пальцами влага, только запах – густой, порочный, невыносимый запах измены.

В какой-то момент Тимира начинает плакать – под ласками Иржи, извиваясь и вскрикивая от сладости и остроты, разливающихся по телу. А потом уже просто так – плакать, когда они просто лежат рядом, сплетаясь телами. Плакать, пока его губы касаются ожерелья ее позвонков на узкой спине. Плакать, когда он выдыхает ей в волосы очередное «люблю».

Отчаянное.

Искреннее.

Безнадежное.

– Что будет дальше?

– Я не хочу об этом думать.

– Я тоже, но…

– Я люблю тебя.

– Люблю…

В тихом шелестящем шепоте не различить, чьим голосом это сказано.

И сказано ли вообще – или осталось уколами боли в висках, сбившимся ритмом сердца, резким вздохом, утопленным в очередном поцелуе.

– Зачем мы… Зачем мы это сделали…

– Потому что иначе не могли.

– Лучше бы нам не встречаться…

– Нет! Я тебя никому не отдам! Чем бы все ни кончилось, я не пожалею о своей любви.

И снова – без слов.

Будто сердце говорит с сердцем – напрямую.

А вслух – только его «люблю».

Только ее молчание.

Иржи трогает амулет на ее шее. Теплый янтарный кулон, в котором хранится стук ее сердца и ключ от ее волны. Тимира безошибочно находит его пирамидку с острыми гранями, в глубине которой мерцает алый огонек.

Тянется всем телом, ласкаясь о него, словно кошка, оставляет поцелуи на груди рядом с ожогом. Иржи прерывисто вздыхает.

– Я не знаю, что делать, – признается он наконец. – Прости меня, я не знаю. Если ты знаешь – скажи. Сделаю, что будет в моих силах… Только не проси отпустить тебя.

Он прижимает ее к себе, обнимая изо всех сил. Даже если бы Тимира хотела убежать, она бы не смогла вырваться.

– Расскажем Тойво?

Голос Тимиры такой тихий, что Иржи едва слышит, что она говорит.

– Нет! – отрезает он резко. – Нет.

– Ты надеешься, мы сможем скрываться вечно?

У нее усталый голос, словно она тоже искала выход все это время, пока их тела сливались в одно – и все еще не нашла.

– Тойво ничего не видел в жизни, – говорит Иржи, переворачиваясь на спину и устраивая Тимиру у себя на груди. Так удобнее гладить ее и целовать в лоб, глаза, губы, кончик носа. И снова гладить. – Десять лет тюрьмы, четыре года тоскливого изгнания. У него не было ничего, он не попал даже на похороны родителей. Его жизнь кончилась, когда ему было десять. И только ты… Его проклятие и его спасение. Ты стала его жизнью.

– Нет… – выдыхает Тимира.

Она не может смириться с этим. Ее жизнь не кончилась, даже когда она убила отца и потеряла в лабиринтах сумрачного разума мать. Она просто сильно изменилась. Но Тимира жила надеждой на месть, точно зная, что когда она сбудется, начнется самое интересное.

А потом… Потом вышла замуж за того, кому хотела отомстить.

Кого хотела убить.

И вот именно в тот момент, когда она успокоилась – отомстила.

Гораздо страшнее, чем если бы убила Тойво.

– Я снова отнял у него жизнь, – говорит Иржи, и в сиплом шепоте слышна горькая боль. – Отнял единственное, что у него было светлого. И не могу вернуть обратно, хоть и предаю его этим.

– У него есть магия и служба императору, – говорит Тимира, но она слишком хорошо понимает, что это слабое утешение для Тойво, который четырнадцать лет хранил любовь к ней в сердце, не позволяя ему ожесточиться.

Хриплый и горький смешок Иржи – лишь его способ дать ей понять, что он тоже все понимает про напрасность утешения.

– Никогда не думал, что любовь – так жестока, – говорит он, рисуя пальцами узоры на покрывающейся мурашками от его касаний коже Тимиры. – Ради нее так легко отказаться от всех принципов… Я думал, что знаю все про женщин, что выучил все их секреты, хитрости, уловки. Могу вскружить голову хоть самой императрице и останусь самим собой. Могу оторваться от самой искусной фрейлины, если нужен буду другу. Но появляешься ты – и единственное, что я знаю, что я уничтожу весь мир ради тебя. С императрицами, друзьями и собственным братом, если потребуется.

– Фрейлины? – в голосе Тимиры проскальзывают шипящие нотки ревности.

Иржи хмыкает и проводит кончиком языка по ее губам, а потом прикусывает нижнюю.

– Забудь. Не было никаких фрейлин. До тебя я вообще не знал, что такое быть с женщиной. Тобой начался мой мир, госпожа советница. Здесь, в крепости, когда ты меня поцеловала. И тобой он закончится. Потому что я тебя не отпущу.

Тимира еще не знает, насколько скоро ей придется узнать, правду ли он говорит.

Она снова молчит, снова стонет, снова заворачивается в его огонь и страсть, отказываясь думать о том, что будущего у них нет. Пока есть эта ночь – все хорошо. Была ведь и прошлая. И позапрошлая. Может быть, будет еще завтрашняя.

Не будет.

Снова в щели ставен прокрадывается безжалостный рассвет, и задремавших преступных любовников будит стук в дверь и громкое:

– Госпожа Тимира! Госпожа Тимира! Просыпайтесь! Господин Тойво возвращается!