Глава 44

Когда Петры нет, Иржи почти не встает.

Не ест, не выходит наружу, не смотрит в небо.

Только иногда спускается к отшельнику в пропахший сыростью подвал и там сидит рядом с ним – безмолвно, потому что до сих пор не знает его языка.

Ему кажется, что без нее легче.

Не нужно отвечать на вопросы, не нужно готовить опротивевшую еду, не нужно тратить силы, чтобы сопротивляться реакции своего тела на женское тело рядом.

Раздражение от присутствия Петры настолько сильно, что Иржи иногда подумывает забрать коня и однажды ночью скрыться в глубинах пустыни.

Но это совершенно бесполезный план – так он убьет и себя, и ее.

И невыполнимый. Ночи Петра проводит рядом с ним и почувствует, если он попробует уйти.

И все же, если она долго не возвращается, он начинает волноваться. Тревога ознобом прошивает тело, не дает покоя душе. Словно что-то плохое случилось, а он об этом еще не знает, но уже чувствует.

Лишь когда Иржи слышит под утро приглушенный песком топот копыт, когда выходит навстречу Петре, едва дожидаясь, пока она распряжет коня, разденется сама, выпьет воды и выгрузит припасы, когда она наконец подробно пересказывает все, что видела и слышала в деревне – не меньше трех раз! – лишь тогда беспокойство стихает.

Ненадолго.

Спустя несколько дней оно снова начинает нарастать, и он гонит Петру обратно, наплевав на то, что ночные эти поездки – не так уж и легки для женщины, которая выучилась езде верхом лишь три года назад.

Но к ней уже привыкли в ближайшем селении, слепили из ее скудных рассказов о себе и собственных фантазий какую-то удобоваримую легенду и сами поверили ей. Теперь Петра там практически своя – чужачка, конечно, но привычная чужачка, неподозрительная.

Оттого еще опаснее появляться там Иржи – на ее фоне он покажется угрозой.

В этот раз Петра задерживается на двое лишних суток. И две последних ночи Иржи проводит за пределами башни, сидя на вершине одного из барханов и глядя на узкую полоску зари далеко на горизонте. Еще на звезды. Но звезды не успокаивают его, не утешают, как утешали все годы в Черной крепости. Острые клинки их лучей впиваются в его глаза, вознося тревогу до уверенности в случившейся беде.

Днем Иржи тоже не находит себе места, бродя вверх-вниз по закрученным, словно раковина наутилуса лестницам башни. Внутренняя ее часть сохранилась лучше всего – крепкий камень того же цвета, что и пески вокруг. А внешняя была разрушена войной, а потом временем – и сейчас казалось, что башня – замок из песка, построенный на берегу моря, которое вот-вот слизнет его языком прибоя и уволочет в темные глубины.

С наступлением темноты он снова выходит в пески, провожая вечернюю зарю воспаленным взглядом, хотя знает, что Петра не сможет появиться так рано – из оазиса несколько часов пути, даже если выдвинуться на закате.

Ночь длится слишком долго, и с каждой вспыхивающей и гаснущей звездой Иржи чувствует, как нервы натягиваются все туже, словно тысячи луков вышедших на бранное поле воинов.

Он чувствует возвращение Петры, когда она еще далеко. Звуки ночной пустыни неуловимо меняются, впуская в себя еще неслышный топот копыт. Иржи поднимается с еще не остывшего песка и ждет ее, чувствуя, как звонит внутри колокол беды.

– Ты в порядке? – спрашивает он, когда она осаживает коня рядом с ним и спешивается. Сумки, притороченные к седлу, набиты вдвое больше обычного. Это может объяснить ее задержку. Это, а не неведомая беда.

– Да, конечно, что со мной случится? – пожимает Петра плечами, похлопывая коня по шее.

Голос ее беспечен, и это настораживает Иржи.

Обычно она возвращается усталой, хмурой и немного раздраженной на него.

– Какие новости? – терпение не его добродетель. – В столице что-то произошло?

Петра оборачивается чуть резче, чем он ожидает, и на мгновение на лице ее мелькает страх.

– Все как обычно, – отвечает она, вновь отвернувшись. – Сейчас разденусь и расскажу.

– Из столицы что-то есть? – Иржи будто не слышит ее.

– Нет.

– Вообще ничего?

– Вообще.

Петра не поворачивается. Она снимает седло с коня, оглаживает ладонями его горячие бока,  успокаивая после тяжелого пути в песке – словно особенно не торопится переодеваться и выкладывать новости.

– Раньше ты пересказывала даже сплетни о каких-то неизвестных мне девицах императорского двора, а теперь вообще никаких новостей?

– Какие они девицы после императорского-то двора, тебе ли не знать, – ухмыляется Петра и без нужды подкладывает в кормушку коню еще высушенной травы. Словно тянет время.

– Это не ответ! – жестко говорит Иржи.

– Куда ты спешишь? – удивляется она. – Никаких срочных вестей, остальное расскажу за завтраком. Я добыла в этот раз не только сыра, но и копченого мяса и… ты не поверишь! Бутылку вина!

– Да ты сама пьяна!

– Нисколько, – вместо обиды Петра беззаботно смеется. – Иржи… Что ты такой нервный? Успокойся. Послушай, я знаю, что ты хранишь верность своей… Но ведь я же твоя боевая подруга, я твоя подчиненная и практически имущество. Ты не беспокойся, я не заставлю тебя жениться, но мужчинам надо сбрасывать напряжение!

Иржи стискивает зубы. Стискивает кулаки. Стискивает… Петра поворачивается к нему и теперь – только теперь! – начинает снимать кожаную куртку, под которой расстегнутая наполовину влажная от пота рубаха, облепившая ее тело, отчетливо прорисовывая все подробности.

Она права – Иржи непременно бы набросился на нее за ее дерзость, за откровенную провокацию, в конце концов сдавшись зову плоти. Там, в другой жизни – набросился бы.

В этой он ухмыляется краем рта, глядя ей прямо в глаза.

– Совсем отчаялась?

– Если даже и так?

– Тебе не рассказывали, что мужчины не любят навязчивых женщин?

– Мне все равно, что любят другие мужчины. Меня интересует только один.

Иржи впервые с их бегства смотрит на нее внимательно и понимает, как сильно она изменилась. В крепости Петра была одним из лучших воинов. Она четко выполняла приказы, подчинялась правилам, была безупречно дисциплинирована и всегда в опрятной форме. Она была полной противоположностью Иржи – предпочитающему спонтанность и импровизацию – и поэтому довольно быстро стала одной из его приближенных. Он был достаточно умен для того, чтобы окружать себя людьми, которые компенсировали то, чего недоставало ему самому.

Здесь, в пустыне, она стала иной. Вместо строгой военной форме на ней – сплетающиеся на спине и груди кожаные ремни и просторные шаровары. Аккуратная коса давно превратилась в высокий хвост, кожа стала темнее и грубее, в глазах появилось что-то жесткое, почти жестокое.

Петра вернулась к истокам – к своему пустынному народу. Почувствовав его сердцем и последовав за ним.

И сейчас она встречает взгляд Иржи без смущения или кокетства, к которым он привык в женщинах. Настоящая пустынная воительница, которая берет то, что ей надо.

Вот только…

Он чувствует в ней странную нервозность. И то, с каким облегчением она переходит на тему их отношений, хотя должно было быть наоборот – не утешает.

– Петра… – медленно говорит Иржи, ощущая, как нагревается его кровь. Еще немного – и вскипит. – Что ты скрываешь?

Но на этот раз она не проявляет никаких особенных эмоций.

Лишь смеется:

– Ничего не скрываю, вся как на ладони.

– Тогда расскажи новости.

– Сейчас – переоденусь, перекушу и…

– Петра! – Иржи делает резкий шаг вплотную, но она не отшатывается, не пугается огня в его взгляде, а наоборот – словно ждала этого, приникает к его телу своим, обвивает руками за шею и впивается в губы не слишком умелым, но горячим поцелуем.

Он отталкивает ее даже не руками – всем собой. В предрассветной темноте вспышка огня, которая откидывает Петру назад, остается выжженной картинкой на сетчатке глаз.

Иржи смотрит на свои руки с непомерным удивлением. Они слабо светятся, словно кожа не сдерживает его внутренний огонь и часть его просачивается наружу. Он думал, ему показалось там, в спальне, когда его ярость вырывалась настоящим пламенем.

Выходит, что нет…

Петра поднимается на ноги и проводит пальцами по обожженным губам.

На лице ее появляется злая улыбка.

– Ты все равно будешь мой, – говорит она с абсолютной уверенностью. – Уже скоро.

В этот момент ощущение беды охватывает Иржи, словно лесной пожар – рощу сухостоя.

– Ты узнала новости! – говорит он уверенно. – Ты узнала новости про Тимиру и… Молчишь.

– Молчу, – говорит Петра, опираясь спиной на стену башни и глядя на него прищуренными глазами. – И буду молчать.

– Почему?! – Иржи делает шаг к ней и почти орет ей в лицо. – Почему, Петра! Я не дам тебе того, что ты хочешь! Смирись!

– Нет! – усмехается она в ответ. – Я не могу! Ты мне нужен! Ты мне нужен – живым!

Он хватает ее за плечи, не замечая, что вырывающееся из-под кожи пламя буквально прожигает полотняную рубаху и вплавляет медную пряжку перевязи в ее тело.

– Что с Тимирой? Отвечай! – требует Иржи. – Ну же!

Он встряхивает ее так, что затылок Петры ударяется о каменную стену.

Она начинает смеяться. Сквозь невыносимую боль от ожога, сквозь саднящую боль в затылке, сквозь боль в сердце – прямо ему в лицо.

– Ничего! – хохочет она. – Ничего с твоей Тимирой! Уже ничего!

– Что значит – уже?!

– Казнь на рассвете! – выпаливает Петра ему в лицо и поворачивается к горизонту, на котором уже появилась первая полоса зари. – На рассвете! За нападение на императора! Обскакала тебя твоя девка! Ты-то всего лишь моего брата да старого маразматика жахнул! Даже советника не добил! А она! Самого императора!

Последние слова она кричит в уже светлеющее небо, медленно сползая в тлеющей рубахе по стене башни. Кричит вслед Иржи.