Глава 8

«Дорогая Машенька! Ты меня не знаешь, но я твоя родная тётя София. А если ты читаешь это письмо, значит, нам так и не суждено было встретиться.»

Глаза Маши бегло пробегали по строкам, но каждая буква, выведенная каллиграфическим почерком, казалось, проникала прямо в сердце, оставляя в нём жгучий след. Они сидели с Олей в тётиной комнате, и, казалось, это не Маша читала письмо вслух, прерывающимся голосом, а сама тётя София говорила с ней.

Сердце колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах, а дыхание сбивалось, словно она только что пробежала марафон. Строчки расплывались, и ей приходилось по несколько раз моргать, чтобы вернуть фокус.

«Я знаю, как это выглядит — я объявилась из ниоткуда, хотя меня никто не звал. И я бесконечно виню себя за это. Я всю свою жизнь гонялась за призраками, Машенька. За тенями тех, кого любила и потеряла, за ускользающей правдой, которая казалась спрятанной за семью печатями. Долгие годы я думала, что должна что-то найти, прежде чем смогу прийти к твоему отцу — своему брату, к тебе, всё объяснить. Мне казалось, что только если я разгадаю эту отвратительную семейную тайну, я буду достойна твоей родственной привязанности, твоего понимания. И это было моей величайшей ошибкой, моим самым большим сожалением. Сказкой о потерянном времени.»

Маша ощутила, как по щеке скатилась одинокая слеза. София, эта неизвестная тётя, о которой она до событий последних месяцев никогда не вспоминала особенно и не задумывалась, казалась сейчас такой близкой, такой уязвимой. Боль, пронизывающая каждую фразу, была ощутима.

«Тогда я была моложе, меня поглощала жажда справедливости, стремление восстановить то, что было отнято. Когда я стала свободной и самостоятельной, я бросилась в расследование, как в омут с головой: ездила по разным городам, встречалась с людьми, которые могли бы знать хоть что-то. Я не могла думать ни о чем другом, кроме Лилии, моей старшей сестры и её малыше. А потом, когда годы стали брать свое, когда силы покинули меня, а болезнь стала неизбежной спутницей, я просто… не решилась появиться. Мне казалось, что я уже слишком стара, слишком больна, слишком обременена своим прошлым, чтобы навязываться в твою жизнь. Я боялась, что стану для тебя обузой, что моё появление принесёт тебе больше вопросов, чем ответов, больше горечи, чем радости. А я так хотела уберечь тебя от всего этого. Я была трусихой, Машенька. И это тяжкое бремя, которое я буду нести до последнего вздоха.»

Маша представила эту женщину, живущую в одиночестве в этом огромном доме, десятилетиями хранящую боль и какую-то семейную драму. Какой груз!

«Моя Лили… Она была светом в моей жизни, а затем мир поглотила тьма. Её удалили из нашего дома, Машенька. Вырвали с корнем, как сорняк, который, по их мнению, осквернял наш 'чистый» сад. Ей было всего девятнадцать, и она носила под сердцем ребенка — ребенка, о существовании которого ни я, ни наш отец не должен был знать. Это была трагедия, которая сломила нашу семью, хотя никто не смел говорить об этом вслух. Я всю свою жизнь пыталась выяснить правду о том дне, когда она исчезла, о том, что произошло с ней, и кто был отцом её ребенка. И я многое узнала. Не всё, но достаточно, чтобы понимать, что это дело не только в прошлом, но и в настоящем. Что некоторые истины могут быть опасными.

Все детали, все крупицы того, что я собрала, ты найдешь в неопубликованных главах «Лавандового романа». Это папка с рукописями. Она спрятана под старой печатной машинкой. Той самой, что стоит в потайном отделении в старой библиотеке — за фальшивой стенкой книжного шкафа, третьей полкой снизу, в самом дальнем углу. Просто отодвинь книги, и ты найдешь небольшую ручку, которая открывает механизм. Прошу тебя, будь осторожна, Машенька. На всякий случай. Я чувствую, что это дело не простое по сей день, и есть те, кто не хочет, чтобы правда вышла наружу. Зачем я тогда рассказываю всё это тебе? Будем считать это последнее письмо исповедью перед тобой. Береги себя. Твоя любящая, но очень виноватая, тетя София.'

Маша сидела, глядя на строчки. Слова Софии звенели в голове, перемешиваясь с шумом крови в висках. Лилия, ребенок, тайна, опасность… Всё это было слишком сюрреалистично.

Оля тихонько окликнула подругу.

— Маша, ну ты чего застыла? — девушка сочувственно сжала её пальцы. — Что с тобой? Ты выглядишь так, будто призрака увидела. Не нужно так уж близко к сердцу всё это принимать. Тем более, видишь, София сама пишет, что все эти поиски были ошибкой всей её жизни.

Маша покачала головой.

— Я хочу во всём этом разобраться. Давай найдём рукопись.

— Потайное отделение в библиотеке, — Оля уже перечитывала письмо, ища детали. — За фальшивой стенкой книжного шкафа, третья полка снизу. Оля уже двигалась к выходу из гостиной.

— Ну что стоим? Библиотека! Там такой кавардак, что это может занять время. Но мы справимся, подруга!

Маша пошла за ней, ощущая странную смесь страха и возбуждения. Дом, который казался просто старой усадьбой, теперь превратился в лабиринт тайн, где каждый угол мог скрывать ключ к прошлому.

Девушки направились в библиотеку — небольшое помещение, заполненное книгами на деревянных стеллажах от пола до потолка. А по периметру стояли старинные книжные шкафы из массива. В некоторых из них были вставлены витражные стёкла, в других стёкла отсутствовали вовсе.

Запах старой бумаги и пыли витал в воздухе, а лучи вечернего солнца проникали сквозь высокие окна, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки. Книги стояли плотно, некоторые корешки были совсем стерты от времени.

— Третья полка снизу, — повторила Оля, осматривая один из шкафов. — И в самом дальнем углу. Это может быть любой из них.

Они принялись систематически осматривать полки. Маша начала с одного края, Оля с другого внимательно исследуя каждый корешок.

— Мне кажется, это где-то здесь, — Маша провела рукой по корешкам книг, расположенных на третьей полке. Её пальцы ощутили легкую неровность, словно одна из книг была приклеена к стене. — Вот, кажется…

Она осторожно отодвинула несколько толстых томов. За ними, действительно, скрывалась небольшая, еле заметная щель. Маша просунула пальцы в щель и нащупала маленькую металлическую ручку. Она повернула её, и послышался легкий щелчок.

Часть книжного шкафа теперь можно было отодвинуть в сторону. Взгляду открывалось небольшое, темное отделение. Внутри, покрытая слоем пыли, стояла она — старая, массивна печатная машинка с круглыми истёртыми клавишами. А под ней, как и было сказано в письме, лежала толстая, обветшалая папка. Сердце Маши забилось ещё быстрее. Вот она, правда. Вот она, история.

— Ты нашла! — выдохнула Оля, её глаза сияли от восторга.

* * *

Лето тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года выдалось на редкость жарким. Воздух в доме семейства Вэнс стоял тяжелый и неподвижный, несмотря на открытые окна. В этот день Софии исполнялось восемнадцать. Возраст, когда по мнению общества, девушка превращалась из ребенка в молодую леди, готовую к выходу в свет и, разумеется, к удачному замужеству. В тот день дом был полон гостей — преимущественно дальних родственников и деловых партнеров отца, которые пришли поздравить его младшую дочь.

Мать, леди Элеонора Венс, стройная и строгая женщина с идеально уложенными волосами и пронзительным взглядом, руководила всем процессом с холодной безупречностью. Она следила за каждым шагом слуг, за тем, чтобы на столе не было ни единой крошки, а разговор не отклонялся от приличий. Её улыбка, обращенная гостям была почти что натурально приветливой. Но София всегда чувствовала себя под её пристальным, оценивающим взором, словно она была экспонатом, который демонстрируют потенциальным покупателям.

Отец, лорд Генри Венс, был несколько мягче, но его доброта всегда шла рука об руку с непреклонным следованием традициям и общественным ожиданиям. Он был мужчиной крупного телосложения, с громким, раскатистым смехом, который, однако, редко звучал в присутствии матери. Он всегда поддерживал свои дочерей, но никогда не шел против решений Элеоноры.

Празднование началось с формального ужина в столовой, где тяжелые бархатные шторы не пропускали ни единого лучика солнца. Разговоры велись о политике, экономике и последних светских новостях, и София чувствовала себя совершенно чужой в этом мире взрослых, где каждое слово было взвешено, а каждое движение просчитано. Она то и дело бросала взгляды на место, которое когда-то раньше занимала её старшая сестра. Лили была воплощением грации и утонченности, и её улыбка всегда казалась Софии самой искренней в этом бесконечном натянутом спектакле. Лили, её всегда спокойная и надежная, тёплая опора. Её место за столом уже много лет пустовало. Как будто никого здесь и не было никогда.

Когда наступил момент подарков, София почувствовала легкое волнение. Она знала, что получит множество полезных, но скучных вещей — украшения, модные платья, книги по этикету. Но был один подарок, о котором она мечтала годами, который она просила у отца на каждый праздник, начиная с пятнадцатилетия.

Отец встал, откашлялся и торжественно объявил:

— Моя дорогая София. Сегодня ты вступаешь во взрослую жизнь. И мы с матерью желаем тебе всех благ. Мы знаем, как ты любишь… изъясняться и фантазировать, — он чуть заметно улыбнулся. — И поэтому, в честь твоего совершеннолетия, я приготовил для тебя особый сюрприз.

Слуга внес в столовую большой, красиво упакованный сверток. Сердце Софии замерло. Она узнала очертания. Девушка подбежала к столу, её глаза блестели от предвкушения. Аккуратно сняв шелковую ленту и развернув плотную бумагу, она увидела её — сверкающую черным лаком, с мерцающими круглыми клавишами, украшенными белыми буквами — печатную машинку! Новую, блестящую, пахнущую металлом, маслом и краской. Это была именно та модель, о которой она читала в рекламе — самая современная и элегантная.

— Папа! — выдохнула София, не в силах скрыть восторга. Её глаза наполнились слезами радости. — Это… это чудесно! Спасибо!

Леди Элеонора холодно произнесла:

— Надеюсь, ты будешь использовать её для написания достойных писем и заметок, София, а не для… пустых фантазий.

Отец мягко сжал её плечо.

— Пиши то, что велит тебе сердце, дитя моё.

София была на седьмом небе от счастья. Она давно мечтала записывать свои мысли, истории, которые рождались в её голове.

Среди других подарков был ещё один, который особенно тронул её. Её лучшая подруга, Эвелин, робко протянула ей небольшой глиняный горшочек.

— Это для тебя, София, — тихо сказала Эвелин, её щеки порозовели. — Я знаю, как ты её любишь.

В изысканном фарфоровом горшочке нежным облачком цвел кустик лаванды, его аромат был тонким и обволакивающим. Сиреневые кисточки, казалось, светились маленькими огоньками.

— Лаванда! — София коснулась серебристых листочков. — Как красиво! Спасибо, Эви, это самый нежный подарок.

Аромат лаванды всегда успокаивал её, напоминая о летних полях и свободе. Она поднялась в свою комнату и поставила горшочек на свой подоконник, где он мог получать достаточно солнца.

После того как все гости разошлись, и дом погрузился в тишину, София, наконец, оказалась одна в своей комнате. Она закрыла за собой дверь и, не зажигая яркого света, подошла к своему письменному столу. На нем, словно драгоценный артефакт, стояла её новая печатная машинка. Она провела пальцами по гладкому, холодному металлу, ощущая вес инструмента, который теперь принадлежал ей. Это был не просто подарок, это был ключ — ключ к мирам, которые она могла создать на бумаге.

Девушка осторожно достала новый лист бумаги — чистый, как нетронутый художником холст. Медленно вставила его в машинку, чувствуя, как он ложится ровно и плотно. Некоторое время она просто водила рукой по круглым, гладким клавишам, ощущая их упругость под подушечками пальцев. В голове роились мысли, образы, диалоги. Но одна мысль была особенно яркой, навязчивой. Она посмотрела на горшочек с лавандой на подоконнике, затем перевела взгляд на дверь, за которой находилась комната Лилии. Ей хотелось рассказать её историю. Историю её нежности, её чистоты, её хрупкости и тайны. Историю, которая, как чувствовала София, ещё не была дописана.

Её пальцы опустились на клавиши, и первая буква отпечаталась на бумаге. Затем вторая, третья.

«Лавандовый роман. История Лили.»

Медленно, с осторожностью, София начала писать. Это был не просто роман, это была клятва. Клятва найти правду, клятва не забыть. И, как она тогда ещё не знала, это было началом её собственного долгого и запутанного пути.