Глава 2: Наследие

Лайла Боянова

Пусть люди уже многие столетия, еще со времен "Великого объединения землян" перед началом многовековой космической экспансии делятся на расы, народы и национальности только по особенностям внешности и наследию предков, являясь гражданами одного гигантского государства Земля или ее колоний, потомки моих родичей по материнской линии все равно выделяются на фоне всех прочих представителей нашего вида “человек разумный” из-за особого статуса "космических кочевников" и соответствующего образа жизни.

Их и по сей день именуют не просто "люди" или "гуманоиды человеческой расы", а "сигойны" или "ромы", земляне без своей земли и дома, межпланетные странники, мятежные души, не нашедшие приют ни на родной планете людей, ни в каком-либо ином обитаемом и пригодном для жизни уголке галактики Млечного пути и даже за ее пределами.

Не все выходцы с Земли помнят и берегут свое наследие и корни, древнюю культуру или язык, использованный до внедрения сначала общеземного, а затем и общего, давно перемешавшись между собой и с трудом сохраняя память о тех, от кого берут свое начало.

Сигойны же все эти знания хранят и лелеют, трансформируя под современные реалии, даже порой цепляются за свое земное прошлое и традиции предков, так как за неимением общей земной родины, конкретного места на карте, которое мы могли бы назвать исконно нашими территориями, это - то единственное, что у них осталось.

Быт и культура древних землян ром окутана множеством тайн и слухов. Их не понимали, боялись, обвиняя во всем подряд, так как бытовало мнение, что некоторые ромы обладали некими сверхъестественными способностями (вводили в гипноз, предсказывали будущее, колдовали), а порой промышляли не самыми законными делами.

Сигойны всегда были закрыты от других народов, обособлены от них собственным мирком со своим укладом, так как кочевая жизнь в изолированных от других разумных общинах накладывала на "космических странников” свой отпечаток.

Развитие мира и возможность космических путешествий за пределы Земли позволили ромам пересесть с наземного транспорта на межпланетные корабли, продолжая бродяжничать теперь уже не между землями одного мира, а между планетами нашей бескрайней вселенной.

С приходом новой космической эры мои предки объединялись в общины, складывали накопленное, покупали транспортники и улетали с планеты наших прародителей на поиски лучшей жизни, странствуя и бесконечно перемещаясь без какой-то конкретной конечной цели по всей обитаемой части освоенных к настоящему моменту галактик.

Кто-то оседал на колониях или других планетах, но большинство не прекращало кочевать по космосу, находя на обжитых территориях людей и других рас лишь временное пристанище и оставаясь землянами только по расе.

Многие сигойны по-прежнему вели полутеневой образ жизни, многие зарабатывали, организовывая представления на планетах, которые посещали, так как ромы всегда отличались умением ярко и необычно выглядеть, петь и танцевать, таким почти канувшим в лету образом развлекая разумных, пресыщенных достигшими небывалых высот технологиями.

***

Я никогда не знала своих родителей. Мама умерла в родах на одном из кочевых транспортников, на которых по сей день бороздят просторы космоса представители сигойнского племени. Неисправность регенера и недостаток необходимых медикаментов сделали свое черное дело: мама не выжила, а я родилась слабой и недоношенной, неприспособленной к условиям кочевой жизни.

Меня и мою бабушку оставили в первом попавшемся на пути маршрута транспортника месте, на станции "Экрана", окраинной населенной разумными точке нашей галактики.

Бабушку, вдову баро Златана Боянова, предыдущего предводителя нашей общины (во времена древних сигойнов такие группы именовались таборами) фактически бросили на станции доживать свои два века и не мешать становлению власти нового баро, а меня оставили просто выживать или умирать, это как высшие силы распорядятся. Больше родни у нас с бабушкой не осталось, ведь кочевая жизнь порой непроста, непредсказуема и наполнена рисками и опасностями, а место на транспортниках и ресурсы общины ограничены, что вынуждает сигойнов четко контролировать рождаемость и не иметь более одного-двух отпрысков в одной паре, тем самым разительно отличаясь от плодовитых предков.

Возиться со старухой и полуживым младенцем никто не захотел несмотря на почетный статус и прошлые заслуги семьи Бояновых. Молодой баро, выбранный предводителем вместо почившего незадолго до маминого возвращения в общину деда, из мести за отказ мамы стать его "ромни" когда-то в прошлом с удовольствием избавился от меня и бабули как от ненужного балласта. И моя единственная оставшаяся в живых кровная родственница пошла на подобный шаг без споров и отстаивания своих законных прав, понимая и надеясь, что хотя бы на "Экране" мне смогут помочь.

Кто был моим отцом, я понятия не имела. Бабушка отказывалась сообщать какие-то подробности обстоятельств моего зачатия, да и вряд ли вообще что-то об этом знала. Она лишь с горечью признала, что ни по законам Содружества, ни по принятым у сигойнов церемониям заключения брака, мама никогда не была замужем, что подтверждала и ее карточка личности, а я - плод внебрачной связи ее дочери, Розы Бояновой, с каким-то неизвестным мужчиной неопределённой расы.

Бабушка даже не могла сказать наверняка, был ли мой биологический отец человеком или нет, а проверять это официально через специальный генетический анализ не захотела, чтобы меня у нее не отобрали, окажись я дочерью гражданина другой, не принадлежащей людям планеты. Позже и я не решилась бередить прошлое и устаивать своему ДНК какие-либо проверки, так что тайна моего рождения так и оставалась тайной по сей день, перестав с годами меня беспокоить.

В юности мама сбежала от родителей из временного становища их общины на одной из земных колоний, сев на пассажирский паром, отправляющийся в соседнюю систему нашей галактики, на планету-курорт Грол. Потом следы Розы Бояновой терялись, хотя бабуля с дедом неоднократно и безуспешно пытались найти и вернуть пусть и блудную, но единственную дочь домой. И нет, не чтобы к чему-то принудить или наказать. Златан и Нана Бояновы любили маму безумно, баловали ее и позволяли порой слишком многое. По словам бабули, маме в общине всегда было тесно, мятежность сигойнской души, порывистый и временами безрассудный характер толкали Розу на всяческие авантюры, последней из которых и стал ее дерзкий и неожиданный для родителей побег.

Что произошло с мамой в дальнейшем, и где она странствовала все эти годы, не знает никто. Просто однажды молодая женщина вернулась словно из ниоткуда к своим родителям в общину уже беременной мной и, по рассказам бабушки, совершенно раздавленной морально, опустошенной и потерянной, отказываясь что-то сообщать о случившихся с ней с момента своего побега событиях.

Став взрослее, я сделала собственные выводы и почему-то решила, что мама либо подверглась насилию, либо трагически потеряла возлюбленного, раз не осталась с моим отцом.

Среди представителей сигойнского народа просто на каком-то внутреннем уровне не принято вступать в короткие необременительные связи вне брака или глубоких чувств, даже несмотря на тягу к непостоянству, распространяющуюся на любые на другие сферы жизни, кроме выбора партнера, взрывной темперамент и кочевой жизненный уклад.

"Ромы любят раз и навсегда" - говорила бабуля Нана - "и брак у них бывает только один, истинный и заключенный в сердце. Если сигойна выбрала своего мужчину, то останется с ним до конца и в горе и в радости, как я со Златаном, да будет космос ему пухом."

Спустя годы я бы поспорила с ней, ведь моя история с бывшим мужем яркое и однозначное опровержение этого утверждения. Хотя, быть может, я просто ошиблась или поспешила с выбором "своего мужчины навсегда", посчитав любовью какие-то иные чувства: влечение, симпатию, благодарность, навязчивое желание обрести семью и пустить корни в том месте, которое я считала своим.

Сейчас сквозь призму предательства и произошедших после него событий, мне тяжело оценивать природу своей привязанности к Адаму трезво и однозначно. Да и хватит уже о нем, где бы ни находилась сейчас его душа, потому что воспоминания о бывшем муже и мысли о его измене и последовавшем за его случайной гибелью кошмаре, отравившим мою жизнь и мою реальность, настолько болезненны и мучительны, что они как будто могут меня даже физически меня искалечить.

Так или иначе, я росла обычным ребёнком без всяких инопланетных особенностей, присущих краснокожим субтильным верданцам из дальней системы нашей галактики, бесцветным и гибким брианцам с соседней с первыми земными колониями планеты Дилос или чересчур высоким и нечеловечески сильным, имеющим белый зрачок вместо черного икеланцами из галактики Андромеды, с которыми Содружество до сих пор все никак не могло наладить нормальные дипломатические отношения.

Все разумные с малых лет прекрасно знают, что при смешанных браках людей с инопланетниками гены последних всегда берут верх над человеческим, проявляясь визуально порой самым причудливым образом и являя миру единственных в своем роде полукровок, похожих и непохожих одновременно на “стандартных” гуманоидов вида “человек разумный”.

Я же имела типичную внешность, характерную для землян: пропорциональные и гармонично сложенные лицо и тело, средний рост, оливковую кожу без примесей всяких “внеземных” оттенков, и розовые, четко очерченные пухлые губы.

Сигойнское наследие тоже оставило на моем облике свой след. Взять хотя бы чёрные непослушные волосы и зычный грудной голос, особенно раскрывающееся во время пения и обладающий “магнетической глубиной”, как говаривала моя бабуля.

Только цвет глаз у меня оказался не темным, как у всех моих соплеменников по материнской линии, а ярко-голубым, почти бирюзовым.

Так что, видя себя каждый день в зеркале и размышляя о своих родителях, я по умолчанию полагала, что моим отцом являлся все же представитель Земли или колоний не из сигойнов, а не мужчина иной расы с какой-то другой обитаемой планеты по обе стороны нашей галактики.

Благодаря стараниям медиков с "Экраны" я осталась жива, пусть первые годы моей жизни мы с бабулей безвылазно провели в медцентре "нижнего" кольца станции, борясь с возникающими у меня недугами, природы которых местные медицинские работники просто не могли определить или объяснить. Я не набирала вес, слабела, плохо ела, чахла и погибала от непонятных болезней. Медики считали, что моему организму не хватает каких-то важных для правильного развития веществ, греша в числе прочего на неизвестные пока медицине особенности сигойнов, однако все мои анализы и показатели были в норме. Так что меня лечили от всего подряд, пока я каким-то невероятным образом в один момент не выздоровела и не превратилась в обычного энергичного ребёнка, развивающегося в соответствии со своим возрастом и расой, указанной в карточке личности исключительно на основе расы матери.

Разумеется, большая часть сольдов, доставшихся нам от деда и буквально выторгованных у нового баро после прибытия на станцию, ушла на мое лечение и наше выживание, поэтому почти всю мою сознательную жизнь мы с бабулей прожили на самом нижнем, неблагополучном и бедном из трех торов "Экраны".

Бабушка Нана посвятила всю себя моему воспитанию, решив оборвать связи с сигойнами, прекратить кочевать и осесть на станции окончательно.

Она усвоила урок, полученный после побега мамы, поэтому растила меня в строгости, хотя и любила всем сердцем, самоотверженно и глубоко, не давая почувствовать себя брошенной, одинокой или ущербной.

Бабулин волевой и несгибаемый характер не позволил нам, пожилой женщине и маленькому беззащитному ребёнку, пропасть в трущобах станции или пострадать от рук местной теневой публики, а кровная принадлежность к “загадочным” сигойнам и удивительная способность Наны Бояновой быстро сходиться с разумными и заводить полезные знакомства в самых разных слоях разномастного населения "нижнего" кольца, заставили уважать ее, а потом и нас обеих, обходить стороной и даже порой оберегать в той манере, на которую в принципе были способны местные жители: теневики, простые работяги и всякого рода переселенцы с разных планет, не нашедшие на станции достойного заработка или не искавшие его вовсе.

Все эти годы, пока я росла и училась на базовой, доступной жителям “нижнего” тора “Экраны” ступени станционного образования, бабушка работала в нескольких развлекательных заведениях местного квартала развлечений, где пела по вечерам под аккомпанемент сенсорного гитарного манипулятора, доставшегося ей еще от ее родителей.

Со временем Нана Боянова даже стала своего рода знаменитостью, на чьи выступления на свой страх и риск спускались поглазеть и со "среднего" кольца “Экраны” в том числе, хотя этот факт в нашей жизни ничего практически и не менял. Принадлежность к ромам, коих на станции осели единицы, добавляло маленькой семьи Бояновых некий флер таинственности, что играло нам только на руку и никогда не мешало учиться или работать, не запятнав себя при этом какими-то сомнительными историями. Наше наследие не доставляло нам особых проблем, навязанных предрассудками или слухами, всегда сопровождающими сигойнов независимо от того, какой способ существования, оседлый или кочевой, они выбрали, насколько чтили традиции предков и следовали ли принятым в общинах законам, даже будучи от них отрезанными.

Наверное, именно этот факт заставил меня расслабиться и не думать о том, что когда-нибудь мои корни станут причиной того, что из обычной женщины-землянки я в глазах окружающих стану опасным и не соответствующим их картине мира элементом, способным на самые страшные поступки во имя мести за нанесённые обиды, лишь имея соответствующие гены.

Став чуть старше, я всеми силами старалась помочь бабуле заработать нам на пропитание и достойную по меркам “низа” станции жизнь, причем исключительно честным и не порочащим репутацию нашей семьи образом. Бабушка Нана строго следила за тем, чтобы я не уподобилась местным молодым женщинам и не внушила себе, что торговать телом не зазорно, как и брать то, что по меркам “трущоб” плохо лежит, а от одного глотка алкоголя или вдоха дурмана ничего плохого не случится.

С четырнадцати лет я числилась в штате местного агрокомплекса младшим помощником младшего помощника агроинженера. Тогда же я и осознала, чем хочу заниматься в будущем, и в чем желаю найти свое призвание.

Ромы, как вы понимаете, никогда не тяготели к земле. Они, конечно, имели портативные оранжереи на своих транспортниках, но воспринимали необходимость выращивать что-то для своего пропитания как неизбежное зло и способ поддержки полноценного функционирования своей общины в условиях постоянных космических путешествий.

Я же, копаясь в земле, орошая ее водой и почти на интуитивном уровне настраивая системы подачи нужных удобрений, наблюдая, как всходят брошенные в почву семена, распускаются бутоны цветов, наливаются силой и стремятся к свету ростки, вызревают плоды, приживаются даже те растения с колоний, которые до этого считались слишком капризными для внепланетного разведения, буквально ощущала приливы несравнимого ни с чем счастья и гордости оттого, что приложила к этому руку.

Бабуля, каждый вечер после трудового дня слушая мои восторженные рассказы и оды выращенным благодаря моим стараниям редким томатам с Дилоса или розилиям с Флодана, только задумчиво щурилась, выпуская кольца дыма из своего древнего наноиспарителя и наверняка считая, что эту любовь к земле я унаследовала по отцовской линии, а не от ее предков.

Что же, приятно было убеждать себя, что от неизвестного второго родителя мне передалось хоть что-то полезное, будем считать, на генетическом уровне, и я была совершенно не против такого наследия и “привета” от незнакомых мне родичей. Испытывала даже благодарность к отцу за то, что он, похоже, вполне мог быть хорошим, мирным, “оседлым” человеком, заслужившим любовь мамы, а не принудившей ее к связи с ним силой.

Мои успехи в получаемой на практике профессии не остались незамеченными начальством агрокомплекса. Несмотря на мое происхождение и принадлежность к “жителям трущоб” низа станции и все прочие обстоятельства, меня выделили, разглядели и в нужный момент помогли найти правильные ориентиры.

В один прекрасный день я получила приглашение на обучение на “среднее” кольцо станции, предоставившее нам с бабушкой шанс на совсем другую жизнь в более благополучном месте и условиях, кардинально отличных от тех, в которых я жила и выросла.

Это было не полноценное образование высшей ступени, но все равно что-то более котируемое и весомое, чем полученный в результате многолетней работы опыт. Нечто, что стало решающим фактором при переводе меня на постоянную службу на “средний” тор “Экраны”, с предоставлением там не только работы, но и жилья, которое спустя годы за успехи в нескольких важных агропроектах оформили мне в собственность.

Хорошие, трудолюбивые и умелые инженеры любого направления ценятся на “Экране” также высоко, как военные, медики, ученые или прочие специалисты технической направленности, так что, почти случайно избрав сферу деятельности, в которой я видела себя в будущем, я смогла вытащить нас с бабушкой из нищеты и трущоб, из сомнительного окружения, которого, впрочем, мы давно уже не опасались и не стыдились.

***

Бабуля Нана умерла, когда мне исполнилось двадцать три. Как раз в самый первый год моей работы под началом старшего агроинженера Вилана Айса в восьмом хозяйственном комплексе “среднего” кольца приютившей нас когда-то много лет назад, брошенных общиной и никому не нужных, станции на краю галактики Млечного пути.

Умерла тихо, глубокой ночью в своей постели, без боли и мучений, просто навсегда закрыв глаза. Накануне, словно предчувствуя что-то, она долго не отпускала меня от себя, держа за руку и вынуждая просидеть с ней до поздней ночи, пока ее веки не сомкнулись под властью сна. Бабушка до последнего сохраняла ясный разум и твердую память, передвигалась самостоятельно и занималась по мере сил домашними делами, так как мы пока не могли позволить себе андроида-помощника. Стараясь, несмотря на мои протесты, не быть обузой и вносить посильный вклад в нашу размеренную, налаженную и благополучную в последние годы жизнь.

Бабуля ничем серьёзным и неизлечимым не болела, кроме естественных недугов, характерных для ее более чем преклонного возраста в сто восемьдесят пять лет. Она ни на что не жаловалась, хотя я тратила на поддержание ее здоровья все, что успевала заработать сверх необходимого нам для нормальной жизни минимума, как бы она не сопротивлялась и не пыталась прекратить лечение.

Когда-то бабуля пожертвовала всем ради меня, отдала последние сольды на борьбу с моими болезнями, и мне хотелось сделать для нее то же самое, хотя я прекрасно осознавала, что моей любимой ба когда-нибудь все равно не станет, потому что старшая госпожа Боянова не вечна, а человеческая жизнь рано или поздно приходит к своему логическому и неотвратимому концу.

Иногда я жалею, что бабуля не дожила до моей встречи с Адамом Орисом и нашей с ним свадьбы, которой могло и не случиться. Нана Боянова точно с ходу открыла бы мне глаза на гнилую суть будущего супруга, которого, бьюсь об заклад, с первой минуты знакомства увидела насквозь, как видела до самого нутра суть всех окружающих нас разумных, кем бы они ни были и как бы тщательно не старались скрыть свои пороки.

И я бы ей поверила. Сразу и без оглядки.

Я же была слишком одинока и ослеплена своими чувствами, своей тягой к Адаму, казавшемуся мне тогда идеалом мужчины и самым подходящим для роли единственного спутника жизни партнером.

Я его “околдовала”? Ха-ха...

Теперь мне кажется, что это я до последнего пребывала под каким-то мороком, не позволявшем мне мыслить здраво, совершенно не разглядев ни недостатков своего мужчины, ни особенностей его натуры и характера. Создав в своей голове идеальный образ, дальше которого вообще ничего не видела и не замечала.

Адам стал для меня первым. Первым, с кем я захотела большего, чем просто общения, приятного времяпрепровождения, заигрываний или поцелуев. Первым, на кого я примерила роль “своего единственного”, своего “ромни”, как бы я ни открещивалась от сигойнских традиций. Первым, с которым я легла в постель, несмотря на то, что среди женщин-людей и большинства представительниц женского пола других планет Содружества невинность давно уже не являлась чем-то ценным и хранимым до брака, а физическая девственность считалась рудиментом, от которого многие девушки-землянки избавлялись искусственно еще задолго до первого секса.

Что бы сказала бабуля Нана сейчас? Жалела бы она меня? Ругала на чем свет стоит? Пророчила мне судьбу моей матери, сбежавшей в неизвестность в погоне за призрачным счастьем, которого не нашла в знакомом окружении?

И что у Розы Бояновой осталось в итоге после ее побега от привычной жизни? Я?

Бабуля говорила, что мне всегда стоит слушать мою интуицию.

Почему эта интуиция молчала, когда я впервые встретилась с будущим бывшим мужем? Почему молчала, когда я клала руку на сканер на церемонии регистрации нашего брака? Почему за все пять лет она ни разу не оповестила меня о том, что я ошиблась в выборе, а год назад не просигнализировала мне, что Адам начал мне изменять и готовится окончательно уничтожить и унизить и подло обмануть меня, женщину, которая ему без оглядки доверяет?

Почему, космос ее дери, когда в дверь моего отсека ломилась сошедшая с ума от горя Энрика Болер, ничего в моей груди не екнуло и не заставило меня просто проигнорировать непрошеного гостя, делая вид, что меня нет дома?

И почему эта сигойнская интуиция, в наличие которой я уже почти перестала верить, сейчас проснулась и настойчиво заставляет меня ступить на борт корабля, на котором перед глазами каждый день будет маячить та особа, само существование которой я хотела бы вычеркнуть из памяти.

Выбор сделан. Путь намечен. Контракт, подтверждающий службу на “Невусе” подписан недрогнувшей рукой, хоть это и кажется форменным безумием и издевательством над самой собой. Не первым шагом к исцелению, а новым витком страданий и самоуничтожения.

Что будет дальше, остается только гадать.

В отличие от бабули Наны Бояновой я гадать не умею, как и предсказывать судьбу, по-прежнему считая будущее слишком зыбким и изменчивым, чтобы пытаться в него заглянуть.

“Слушай свое сердце, Лали. Оно никогда не врет.”

Врало ли оно мне все это время? Или я просто плохо, как-то неправильно его слушала?

Как мне не хватает тебя, родная и любимая ба. Как тяжело не иметь рядом твоего надежного плеча и не услышать твоего мудрого совета, когда впереди маячит нечто новое и неизведанное, а все, что мне остается: надеяться, что я приняла правильный выбор, впервые послушав и ясно услышав свое испещрённое ранами, растерзанное на кусочки сердце.