Эпилог. Люба

Тогда Люба просто отодвинула ту, что стояла на её пути и прошла в дом. Ей было все равно кто это, даже если сто раз жена. Даже дорогу не спросила — ее вело наитие.

Пересекла дом. Открыла дверь. И навалилось, оглушило облегчение, стали ватными ноги — успела…

— Ты пришла, — еле слышно сказал он. — я так ждал тебя, так ждал…

Он узнал ее сразу. А Люба легла рядом с ним на кровать отодвинув настырную капельницу и жадно вдохнула — пахло им. Сквозь запах лекарств и болезни пахло им, пахло горьким и коротким счастьем, пахло любовью.

— Как же я могла не прийти, — сказала Люба прижимаясь его к плечу.

— Столько лет потеряно, Люба.

— Тс-с-с, — прервала Люба. — Не стоит жалеть о былом. Не отравляй то, что у нас еще будет.

И водила пальцами по его груди, впалым щекам, глазам. Он поднял ослабевшие от болезни руки и обнял ее. А Люба — провалилась в любовь. И гнала от себя горечь и сожаления, ни на мгновение не позволяя омрачить то, что она снова рядом, дышит одним с ним воздухом и касаться может хоть каждое мгновение. И стерлись, померкли, провалились в забвение все прожитые в потемках годы.

Врачи сказали — три недели. Месяца точно не протянет. Но рядом с Любой он окреп. Есть начал вновь. Даже вставать, они смогли два раза погулять по саду. Они прижимались друг к другу и говорили. Взахлеб. Говорили обо всем, что накопилось за десятилетия. Любе терзало нутро то, что его скоро не станет, но плакать она себе не позволяла.

Три недели растянулись в месяц. А затем — во второй. Пошел третий. Чопорная дочь Виктора косилась на нее, чужую ей женщину, но вынуждена была принять и ее, и ее заботу об отце.

Люба взялась за дело засучив рукава и отодвинув в сторону всех сиделок. Ничего ей не было стыдно. Купать. Менять одежду. Кормить с ложечки, когда совсем ослабел. И рассказывать ему все смешное, что могла вспомнить. И про то, какой у них смелый и красивый сын, самый умный — всех лучше! А Виктор слушал и улыбался. А умирая — тянул к ней руки.

— Я счастлив, — шептал он. — Я так счастлив, что снова тебя вижу.

И умер он на Любиных руках. Улыбнулся Любе, той самой улыбкой, что позволяла вспомнить его молодым, дерзким, таким красивым…воспоминания нисколько не мешали Любе любить его здесь и сейчас, таким какой он есть, слабым и умирающим. В голове Любы все было гармонично и разложено по полочкам.

Та его улыбка была последней. Тело стало легким и таким спокойно расслабленным, что Люба сразу поняла — теперь это лишь оболочка. То, что делало его самым главным счастьем и смыслом жизни оболочку покинуло. Люба держалась.

Она помогла омыть тело. Переодеть его в красивый костюм — ему очень шло. Сопроводить на кладбище, предать земле. Даже поругаться в ресторане по поводу нерасторопности официантов на поминках, она и то успела.

А потом вернулась в его дом. Легла на его кровать, комкая и прижимая к себе одеяло еще пахнущее им. И её порвало. Она завыла. И выла так долго, так сильно, что сорвала голос.

Теперь уже за ней ходила Витина дочь. Так на Колю похожа — только цвет глаз разный. Как ее зовут Люба не могла вспомнить, все в мире перестало иметь значение. Но девушка была терпелива. Наливала чай, таскала, заставляла пить. То чай, то воду, то бульон…заставляла есть с ложечки. Гладила по волосам и плакала…

— Я так рада, что вы пришли, — сказала она.

Когда Люба вышла из его дома, царила весна. Не март уже даже — все зелено. Апрель, а то и май. Люба, провалившаяся в любовь, затем в заботу, а затем и скорбь, потеряла счет времени совершенно.

Она шла и поражалась тому, как красива весна. Он, ее кареглазый мальчик, разблокировал в ней возможность видеть красоту. А еще — любить. Любви в Любе стало так много, что она рвалась наружу, держать, не удержать.

Люба шла к сыну. Не спеша, пешком, любуясь прекрасной весной. Пересекла весь центр и к дому добралась уже в розовых, чуть зябких сумерках. Своим ключом открыла калитку. Дверь в дом была открыта, и потянув ее на себя, она вошла.

— Господи боже мой, — перекрестилась она увидев сразу при входе огромного жирного ангелочка в одном исподнем, зато при луке и колчане стрел. — Что за срань?

И решительно отправилась на кухню.

— Мам, — удивился Коля. — Ты вернулась?

Он сидел за столом. Его девица стоит рядом, удивленно округлив рот и прижимая к себе неприлично длинный огурец.

— Да, — удовлетворённо ответила Люба. — Вернулась. Но жить с вами не буду, упаси боже. Придумаю, где. Я с вас стребовать кое что пришла.

— Что? — вновь удивились они.

— Внука!

Она уже видела его, этого внука. Знала, каким он будет. Кареглазым. Вот знала, и все. И что мальчишка будет. А затем девчонка. Но такая девчонка, что любого парня за пояс заткнет, одним словом — сорвиголова.

Показалось ли ей, что взгляд сына метнулся к талии Сандры? Показалось ли ей, что талия эта, прежде излишне тонкая, малость поплотнела? Давить Люба не станет — сами расскажут. Да и шила в мешке не утаишь, ребенок то, он непременно наружу полезет, рано или поздно.

— Внука организуем, — кивнула Сандра. — Да и квартира пустая стоит, заезжайте да живите. И подписку оформим на все сериалы мира непременно.

— Это дело, — согласилась Люба садясь за стол. — А тебе бы ещё с сестрой познакомиться, больно уж она славная. Да про то я потом расскажу. На ужин что?

Коля с Сандрой переглянулись. Так много вопросов, так мало ответов.

— Подождите, — попросила Сандра. — Коль!

Улыбнулась ободряюще ему. Коля кивнул. Оперся о стол. Встал, чуть покачнувшись.

— Мама! — сказал он. — Мама, смотри, что могу!

И — сделал шаг. Самый настоящий шаг, небольшой, но такой невыносимо важный! И в Любе словно плотину снесло. А быть может — Коля расколдовал, выпустив из нее и любовь, и целую кучу самых важных слов.

— Сынок! — воскликнула она. — Я так тобой горжусь! Ты у меня такой молодец!

И бросилась к нему. И обняла, едва не сбив с ног. И заплакала. И Сандра — та тоже заплакала. И даже Коля, но самую малость, по мужски. Словом, ревели обнявшись втроем. А может даже вчетвером, но это — если наметанный Любкин взгляд не подвёл.

Конец.