Глава 19. Дорога на Север, или Ледяной дракон в роли камердинера

Утро перед отъездом напоминало подготовку к военному походу. Я, Сириус Ноктюрн, чьё слово заставляло трепетать магический Трибунал, превратился в одержимого перфекциониста-камердинера.

— Оррик! Шубу! Ту, что на подкладке из меха снежного медведя! И сапоги — не те, что попроще, а с двойной подошвой и усиленными голенищами! Шапку! Чтобы уши были закрыты! И рукавицы! Не варежки, а именно рукавицы, в них теплее!

Я лично проверял каждую деталь её дорожного гардероба, который грозил заполнить собой половину саней. Мы будем ехать целый день, и мысль о том, что она может замёрзнуть хотя бы на градус, заставляла мою кровь стынуть в жилах. В санях уже лежали запасные шубы, одеяла и даже переносная печь-артефакт, хотя я и так мог обогреть пространство вокруг себя в радиусе мили. Но это было бы ненадёжно. Ненаучно. Вдруг я отвлекусь?

Мы должны были заночевать в Храме. Я приказал подготовить покои — те самые, что веками стояли пустыми. Для этого мне пришлось активировать древний семейный артефакт — Застывший Кристалл Связи. Я вложил в него приказ, и он вспыхнул холодным синим светом, отправив весть хранителям. Их было всего трое — семья потомственных стражей, жившая в нескольких лигах от Храма. Их род исправно служил Ноктюрнам с незапамятных времён, и их долгом было поддерживать в священном месте чистоту и порядок, ожидая того дня, когда повелитель соизволит его посетить. Теперь они, без сомнения, метались по заснеженным залам, сметая вековую пыль с драконьих фресок и растапливая очаги в гостевых покоях. Мысль о том, что Храм наконец-то примет гостя, да ещё такого, от которого у меня таял лёд в груди, наполняла меня странным, почти отцовским удовлетворением.

Мысль о том, что Крис будет там, всего в нескольких стенах от меня, погружённая в свои записи и зарисовки, заставляла что-то тёплое и глупое разливаться по моей груди. Я представил, как она, увлёкшись, высунет кончик языка, стараясь вывести сложный узор. От этой картинки стало настолько тепло, что иней на медной ручке сундука, который я проверял, мгновенно растаял.

Когда всё было готово, настал момент облачения самой главной участницы экспедиции. Я лично явился в её покои, нагруженный тюками, как вьючный зверь.

— Мисс Лейн, необходимо одеться соответственно погоде, — заявил я, пытаясь придать своему лицу выражение суровой необходимости, а не помешательства.

Я выложил на кресло последовательно: термобельё из паутины ледяных пауков (не колется, идеально сохраняет тепло), шерстяной подшлемник, затем саму шубу. Потом я долго и мучительно выбирал между двумя парами рукавиц, в итоге остановившись на тех, что были подбиты мехом молодого снежного волка — они считались более ловкими. Я завязывал шарф с сосредоточенностью хирурга, выполняющего сложнейшую операцию, следя, чтобы ни один квадратный сантиметр её кожи не остался открытым для коварных северных ветров. В процессе я мысленно составлял список улучшений для дорожного костюма: возможно, стоит встроить в подкладку самонагревающиеся руны? Или добавить маскировочный узор? Вдруг её испугает белый медведь?

Крис покорно позволила закутать себя в невероятных размеров шубу, отчего она стала напоминать милого, но очень озадаченного медвежонка. На её ноги были водружены сапоги, в которых, казалось, можно было штурмовать ледяные пики.

— Милорд, — её голос прозвучал приглушённо из-под слоёв ткани и меха, — я, кажется, не смогу двигаться.

— Движение в таких условиях вторично. Главное — терморегуляция, — отрезал я, с удовлетворением отмечая, что ни один мороз теперь ей не страшен.

Мы вышли к саням. Я усадил её, укутал дополнительным меховым одеялом, как будто она была хрупким артефактом, а не живым человеком, и лишь тогда разрешил трогаться.

Дорога началась. И это было… прекрасно.

Крис горела азартом. Она не сидела на месте, постоянно вертела головой, пытаясь разглядеть каждую деталь через толстую плёнку инея на стекле саней. Она задавала вопросы: о породах ледяных деревьев, о странных свечениях вдали, о самой упряжке. Её голос, полный живого интереса, был самой прекрасной музыкой, затмевающей даже торжественные аккорды, которые утром наигрывал в моей голове дракон.

А я… я горел желанием её порадовать. Каждый её вопрос был для меня возможностью блеснуть знаниями, каждое её восхищённое «ах!» — наградой. Я рассказывал ей о свойствах вечной мерзлоты, о повадках снежных фениксов, и сам поражался, как много я знаю о вещах, которые раньше считал просто частью пейзажа.

В какой-то момент, рассказывая о том, как лёд поглощает звук, я не удержался и провёл рукой по воздуху. За окном саней на несколько секунд воцарилась абсолютная, гробовая тишина, в которой был слышен только стук её сердца — или мне так казалось? Потом я показал ей, как солнечный свет, преломляясь в ледяных кристаллах, рождает радугу. Я просто щёлкнул пальцами, и вокруг нас вспыхнуло сияние всех цветов, заставив её вздохнуть от восторга. В её глазах отражались не просто блики, а целые вселенные. И все эти вселенные были полны мной. В этот момент я понял, что готов был бы каждый день устраивать такие фейерверки, лишь бы снова и снова видеть это выражение на её лице. В её присутствии мой мир, холодный и строгий, вдруг наполнился цветами и смыслами.

«Смотри, как она улыбается, когда сани подпрыгивают на ухабе,» — прошептал дракон, и в его голосе не было насмешки, а лишь тихое, глубокое удовлетворение.

«Я вижу,» — мысленно ответил я, не в силах оторвать от неё взгляд.

«И ты всё ещё думаешь, что это ничего не значит?»

«Заткнись,» — ответил я беззлобно. — «Просто заткнись и дай мне посмотреть.»

Мы ехали на Север. К Храму, где зародился мой род. И я вёз туда самое большое своё сокровище — эту хрупкую, упрямую, гениальную девушку, которая одним своим присутствием растапливала лёд веков. И я готов был ехать так до самого конца света, лишь бы видеть, как её глаза горят огнём, который был куда ярче любого пламени.