Глава 20. Храм, писк и объятия, перевернувшие мир

Сани, наконец, замедлили ход, подъезжая к подножию ледяной гряды. Моё собственное сердце, которое всю дорогу бешено колотилось в такт копытам ледниковых коней, вдруг замерло и грузно рухнуло куда-то в сапоги. А вдруг? Вдруг все мои приготовления, вся эта дурацкая надежда — напрасны? Вдруг мой Храм, всё, что осталось от истинной, неиспорченной истории моего рода, покажется ей всего лишь грудой старых камней, покрытых инеем? Я, видевший его величавую холодность тысячу раз, вдруг увидел его её глазами — и мне померещились лишь трещины, облупившиеся фрески и давящая пустота.

— Мы на месте, — проговорил я, и мой голос прозвучал непривычно хрипло, будто я не дракон, а подросток, впервые ведущий девушку на бал.

В горле стоял ком. Вдруг она разочаруется? Вдруг её учёный взгляд увидит не величие, а лишь немые камни, и всё это путешествие, вся моя надежда — окажутся смешной иллюзией? Я, который одним взглядом мог остановить лавину, сейчас дрожал от страха перед мнением одной-единственной «пустышки». Это был самый отчаянный поступок в моей жизни — показать ей самое сокровенное и позволить этому решить мою судьбу.

Я помог ей выбраться из саней, с завидным упорством вновь закутывая в тот проклятый шарф, который она в своём возбуждении тут же пыталась снять. Взяв её под локоть — боги, как же она хрупка! — я повёл её по узкой, вырубленной в вековом льду тропе. Мы сделали последний поворот.

И тогда я увидел. Увидел так, словно не видел никогда.

Храм Влюблённых. Он не просто стоял — он парил между небом и землёй, вмороженный в скалу, словно самый совершенный самородок божественного льда. Лучи заходящего солнца играли на его бесчисленных гранях, и он горел, как гигантский кристалл, переливаясь всеми оттенками золота, розового огня и той самой холодной синевы, что текла в моих жилах. Резные арки, столь древние, что память о их создателях стёрлась даже у звёзд, уходили ввысь, и я впервые подумал, что они стремятся не к власти, а к чему-то вечному и прекрасному. Воздух звенел от безмолвной, величественной музыки, и я понял: это не просто место силы. Это дом.

Я замер, позволив этому зрелищу омыть меня. И в этот миг до меня дошло с ослепительной ясностью: я привёл сюда не просто археолога. Я привёл её к истокам своей крови. Я открыл ей самую сокровенную страницу своей истории.

Я посмотрел на Крис.

Она стояла, не двигаясь, закутанная в свои меха, как маленький исчезающий комочек у подножия гиганта. Её рот был приоткрыт, а глаза… Боги, её глаза. Они стали огромными, поглощая всё это великолепие, и в них не было простого любопытства — там был благоговейный, почти мистический ужас и восторг перед встречей с живой легендой.

— Боги… — выдохнула она, и это было не слово, а шёпот души, затаившей дыхание. — Это же… Этерианский нексус доклассической эпохи… Я читала о таких… теории, обрывки записей… Но чтобы один из них сохранился так… Это же находка века!

Она повернулась ко мне, и её лицо было залито таким чистым, ничем не омрачённым счастьем, что у меня в груди что-то перевернулось и растаяло, обнажив что-то теплое и беззащитное. Лёд, веками копившийся в моей душе, не просто треснул — он испарился под этим взглядом, оставив после лишь сияющую, бескрайнюю равнину.

— Я… я рад, что он вам нравится, — выдавил я, и это прозвучало так глупо и жалко по сравнению с бурей, бушевавшей внутри меня.

И тут я вспомнил. Подарок. Тот самый, тщательно упакованный, лежавший у меня во внутреннем кармане и, кажется, прожёгший мне кожу своим ожиданием.

— Мисс Лейн… Кристина, — мой голос снова подвел меня, дрогнув. Я достал коробку, перевязанную лентой цвета зимней вишни. — Я приобрёл это, полагая, что это может быть полезно для ваших… исследований.

Она взяла коробку с осторожным недоумением, развязала ленту и открыла крышку. Увидев внутри новейшую артефакт-камеру с ящиком плёнки, она на секунду застыла, как птичка, заметившая невиданный плод. А потом из её груди вырвался не звук, а нечто среднее между всхлипом и торжествующим визгом, от которого у меня заложило уши и застыла кровь.

— А-а-а! — она вскинула на меня сияющие, полные слёз радости глаза. — Это же «Сейшот-Элита»! О них только легенды ходят! Они же на магическом кристалле, с мгновенной проявкой!

И затем случилось нечто, к чему я, Сириус Ноктюрн, Верховный Судья в отставке, повелитель льда и одиночества, не был готов абсолютно. Она, не помня себя от восторга, бросилась ко мне в объятия.

Время остановилось. Весь мир сузился до точки тепла, прижавшейся к моей груди. Я ощутил, как её маленькие руки обхватили меня, как её щека на мгновение прижалась к моему ледяному сюртуку. Этот писк, это счастье, это доверие — всё это обрушилось на меня, смяв все защиты. Воздух застыл в лёгких. Звуки замолкли. Существовало только это: хрупкий вес её тела, сладкий запах её волос, доносившийся даже сквозь шарф, и оглушительная тишина, в которой отдавался рёв моего дракона — не яростный, а ликующий, полный такой первобытной победы, что у меня потемнело в глазах.

Это был миг. Короткий, стихийный, невинный порыв. Но для меня он растянулся в вечность. Я почувствовал тепло её тела сквозь толстые слои одежды, тот самый сладкий, хлебный запах её волос, который сводил меня с ума, хрупкость её плеч. Мои собственные руки повисли в воздухе, беспомощные и нелепые, а затем, будто против моей воли, медленно, почти неверующими ладонями, я прикоснулся к её спине, чтобы удержать это хрупкое, шумное, абсолютное счастье.

Буря эмоций обрушилась на меня. Головокружение. Победный, ликующий рёв дракона, сотрясавший моё нутро. Невероятная, всепоглощающая нежность, от которой свело челюсть. И главное — ослепительное, шокирующее открытие: дарить подарки, которые вызывают такую реакцию, — это самое пьянящее, самое приятное, что я испытывал за всю свою долгую жизнь.

Вся моя прежняя жизнь, все эти века накопления власти, магии, богатств — вдруг показались мне бедными и пустыми. Я был скупым драконом на горе золота, который лишь сейчас понял, что настоящее сокровище — это не то, что ты хранишь, а то, что ты отдаёшь. И тот взрыв радости в её глазах, это спонтанное, ничем не обусловленное прикосновение стоили больше, чем все слитки и все заклинания, вместе взятые. Это была магия другого порядка — простая, чистая и всесильная. Это затмевало любую власть, любую силу, любое уважение. Это было… истинно.

Объятие длилось всего пару секунд. Крис тут же отпрянула, вспыхнув таким румянцем, что её щёки могли бы растопить лёд вокруг, и уткнулась в коробку с камерой, бормоча взволнованные, сбивчивые благодарности. Она даже не заметила, в какую бурю чувств погрузила меня. А может, заметила и смутилась ещё больше. Эта мысль заставила моё сердце сделать ещё одно сальто.

— Мне нужно… мне нужно всё это запечатлеть! Прямо сейчас! — воскликнула она и, как заведённая, ринулась к ближайшей стене храма, на ходу нажимая на камеру и щёлкая всем подряд — камням, небу, своим собственным заиндевевшим сапогам.

Я остался стоять на месте. Мои пальцы всё ещё горели памятью о тепле её спины. Уголки моих губ, предательски, ползли вверх без моего позволения.

Я поймал себя на том, что поднял руку и почти неуверенно прикоснулся к тому месту на сюртуке, где секунду назад лежала её щека. Ткань была холодной, но мне казалось, что под ней на коже остался опаляющий след. Где-то в глубине сознания я отметил, что она щёлкнула камерой уже пятнадцать раз, и половина снимков наверняка была испорчена. И это было абсолютно неважно. Пусть снимает хоть весь храм по кирпичику. Пусть тратит всю плёнку. Я куплю ей целую фабрику. Я куплю ей всё королевство, если это снова заставит её так сиять и броситься ко мне в объятия.

Я смотрел, как эта маленькая фигурка в нелепых мехах носится вокруг древних камней, щёлкая своей новой игрушкой, и думал, что ни один дворец, ни одна сокровищница в мире не видели такого искреннего, такого полного, такого оглушительного восторга.

«Ну что, — прошептал дракон, и в его голосе звучала тихая, абсолютная, разжиженная от умиления победа. — Стоило приехать?»

Я не ответил. Я просто улыбался, как последний дурак, стоя по колено в снегу. И впервые за долгие годы моё ледяное сердце билось в унисон с чьим-то другим — горячим, живым, безрассудным и безгранично счастливым. И это было страшнее и прекраснее любой магии.