Глава 21. Признание Храма и первое «Сириус»

Я стоял, утопая в собственном идиотском счастье, пока Крис, словно юный агент, носящийся по весеннему лесу, щёлкала своей новой камерой всё подряд. Дракон мурлыкал у меня в голове, словно гигантский кот, и я уже почти смирился с этим унизительным, но приятным ощущением.

— Хотели бы вы осмотреть интерьер? — наконец спросил я, подходя к ней. —Внутреннее убранство даже богаче внешнего.

Её глаза, и без того огромные, стали размером с блюдца. Она лишь смогла кивнуть, сжимая в руках камеру так, будто это был священный артефакт, а не просто дорогая безделушка.

Мы подошли к массивным, покрытым инеем вратам. Они бесшумно отворились, едва я к ним приблизился, и нас встретили двое Хранителей — древние, как сами скалы, драконы в человеческом облике, чьи лица были испещрены морщинами, словно картой прожитых веков. Они склонили головы в почтительном, но не рабском поклоне.

— Лорд Ноктюрн. Храм ждал вас, — проговорил один из них, и его голос звучал как скрип векового льда.

Я кивнул в ответ, но всё моё внимание было приковано к Крис. Она переступила порог и замерла, издав тихий, захлёбывающийся звук. Внутреннее пространство храма было грандиозным. Высоченные своды терялись в полумраке, где мерцали, словно звёзды, вмороженные в лёд самоцветы. Стены были покрыты фресками и барельефами, рассказывающими историю моего рода — от дарования силы льда до великих свершений и трагедий.

— О, Сириус… — прошептала она, и моё имя на её устах прозвучало как самая естественная вещь на свете. — Это… это невероятно. Здесь каждый камень — это учебник истории.

Она невинно обернулась ко мне, и в её глазах читалась мольба, которую она, вероятно, сама не осознавала.

— Мы… мы можем здесь задержаться? Ненадолго? Тут же столько всего нужно изучить, сфотографировать, переписать…

Я посмотрел на неё — на эту увлечённую, сияющую девушку, чьё присутствие заставляло древние стены казаться живыми, — и моё сердце сжалось от такой щемящей нежности, что я не смог бы отказать ей, даже если бы она попросила звезду с неба.

Я расплылся в улыбке — широкой, глупой и абсолютно искренней.

— Разумеется, Кристина. Столько, сколько вам потребуется.

Её лицо озарилось такой безудержной радостью, что по всему храму будто стало светлее. И это не было игрой воображения. Я почувствовал лёгкую, едва уловимую вибрацию, исходящую от стен. Мягкую, успокаивающую, будто древние камни тихо гудели в знак приветствия. А потом я заметил нечто странное. Некоторые из резных символов на дальних колоннах начали мягко светиться изнутри нежным, голубоватым светом.

Свет был едва заметным, пульсирующим, словно чьё-то спящее сердце. Но он был там. И он загорелся именно в тот момент, когда её смех, звонкий и чистый, отозвался эхом под древними сводами.

«Раньше такого не было, — промелькнула у меня мысль. — Или я просто не помнил?»

Хранители, стоявшие поодаль, тоже, казалось, ощущали перемену. Они переглядывались, их невозмутимые маски на мгновение сменялись лёгким изумлением, и они смотрели то на меня, то на Крис с каким-то новым, оценивающим интересом.

«Чувствуешь?» — прошептал мой дракон, и в его шёпоте не было насмешки, а лишь благоговейный трепет. «Он узнал её. Храм узнал в ней Истинную.»

Я мысленно фыркнул, отгоняя абсурдную надежду.

«Не выдумывай. Древо отказало. А храм… храм просто рад видеть живую, наивную душу, которая смотрит на него не как на реликвию, а как на чудо.»

«Ты неисправимый, упрямый болван,» — вздохнул дракон, но беззлобно, словно констатировал факт. «Слепой, который отказывается видеть солнце.»

Я проигнорировал его. В тот день не было места сомнениям. Мы провели весь день в храме. Крис фотографировала, зарисовывала, бегала от одной стены к другой, а я шёл рядом, как тень, отвечая на её вопросы, рассказывая семейные предания и просто… счастливо существовал. Я ловил себя на том, что улыбаюсь без причины, просто глядя, как она в задумчивости теребит прядь волос или как у неё высовывается кончик языка от усердия.

Когда солнце скрылось за ледяными пиками и в храме зажглись магические светильники, Крис, наконец, выдохнула и опустилась на каменную скамью. Она выглядела измождённой, но счастливой.

— Сириус, — сказала она, и её голос был хриплым от усталости и волнения. — Я… я не могу всё это переварить в одиночку.

Она произнесла моё имя с такой лёгкостью, будто делала это всегда. И от этого простого звука по моей спине пробежали тёплые мурашки. Но тут же в её глазах мелькнула тень неуверенности. Она покраснела, отвела взгляд и прошептала:

— Простите… милорд. Это вышло само собой. Я, наверное, переступила черту.

Во мне всё замерло. «Милорд». Это обращение вдруг показалось мне ужасно чужим, холодным и отстранённым. Оно снова ставило между нами стену из титулов и условностей, ту самую, которую её спонтанное «Сириус» только что разрушило.

«Скажи ей. Скажи, что это правильно», — прошептал дракон, и его голос был полон неподдельного волнения.

Я сделал шаг вперёд, закрывая расстояние, между нами. Я боялся, что мой голос подведёт, но он прозвучал на удивление ровно и твёрдо.

— Нет. Чёрт возьми, нет. — Я посмотрел ей прямо в глаза, желая, чтобы она увидела всю искренность моих слов. — «Сириус»… Мне нравится, как вы это произносите. Пожалуйста… Кристина. Продолжайте.

Я сам назвал её по имени. Вслух. И это было правильно. Как будто замок повернулся в скважине, открывая дверь в совершенно новую реальность.

Её смущение растаяло, уступив место тёплой, сияющей улыбке, которая зажгла в её глазах новые звёзды.

— Хорошо… Сириус, — повторила она, как бы пробуя звучание, и моё имя в её устах снова прозвучало как самое естественное слово на свете. — Тогда… не могли бы вы… после ужина посидеть со мной?

Она смотрела на меня с такой искренней, открытой надеждой, что у меня в груди что-то ёкнуло и расплылось тёплой волной.

— Конечно, — ответил я, и моё собственное сердце запрыгало от глупого, мальчишеского восторга. — Я буду рад.

И в этот момент, глядя в её сияющие усталостью глаза, чувствуя, как всё моё существо тянется к ней с неведомой мне прежде силой, до меня наконец-то начало доходить. Медленно, неотвратимо, как таяние ледника под весенним солнцем.

Это не просто одержимость. Не проклятие. Не болезнь.

Я начинаю влюбляться.

И, боги, это было так же страшно, как и прекрасно.

Страшно — потому что я не знал, что делать с этой лавиной чувств, как ею управлять. Прекрасно — потому что даже страх перед ней был сладким и желанным. Это было похоже на первую в жизни магию: ты не понимаешь, как она работает, но видишь, как мир вокруг расцветает от одного твоего прикосновения.