Глава 24. Свидетельство и пророчество

Открытия обрушивались на нас одно за другим, словно лавина, сносящая все преграды из предрассудков и незнания. Храм оказался не просто молчаливым камнем. Он был живым. Вернее, он был великим Летописцем. Мы обнаружили, что самые древние стены не просто хранили прошлое — они тихо, непрерывно записывали настоящее. Едва заметные символы, похожие на те, что мы изучали, начинали проявляться на гладкой поверхности, запечатлевая наши с Крис дискуссии, наши открытия, сам факт нашего присутствия здесь вместе. Это было одновременно потрясающе и жутковато.

Именно на этих «свежих» записях, вернее, на их древних аналогах, мы нашли ещё один ключ. История одного из первых тёмных магов. Он, как и многие, был порождением того катаклизма, его магия была отравлена изначальным злом. Но он встретил «пустышку». И полюбил её. И эта любовь, эта связь с существом, не затронутым магическим хаосом, стала для него очищением. Его тёмная магия преобразилась. Стала светлой. Не исчезла, но изменила свою природу.

Крис сидела, обняв колени, и смотрела на фреску, изображавшую эту пару.

— Они… они все уникальны, — прошептала она. — Не просто совместимы с драконами. Они — универсальное противоядие. Очищающий фильтр. Они подходят всем.

Эти слова прозвучали для меня как приговор и как благословение. «Подходят всем». Значит, она могла бы быть с кем угодно? Ледяной ком сжался у меня в груди. Но тут же рассыпался, когда я посмотрел на неё. Нет. То, что происходило, между нами, не было универсальным. Оно было уникальным. Таким же уникальным, как связь того первого Ноктюрна и его возлюбленной.

Мысль о той пещере, откуда я насильно вытащил Крис, вернулась ко мне с новой силой. То зло, ту древнюю, первородную тьму, что я там почувствовал… Неужели это и есть та самая неочищенная магия, порождение катаклизма? То, что может быть преобразовано только подобной связью? Нам нужно будет вернуться. Исследовать. Но, боги, как мне не хотелось вести её обратно в это гиблое место. Как мне хотелось остаться здесь, в этом храме, затерянном во времени, где существуем только мы и великая тайна, что нас объединяет.

Мы переместились в другой придел, и луч света из расщелины упал на участок стены, который до этого был в тени. Я замер, не веря своим глазам. Это была не древняя фреска. Это было… настоящее. Чёткое, ясное изображение, стилизованное под старину, но не оставлявшее сомнений.

Мы с Крис. Мы стояли под сенью Древа Любви. Его ветви склонялись над нами, усыпанные сияющими цветами, а наши руки были соединены. Выражение на моём лице… Такого я не видел в зеркале никогда. Это была не холодная маска, не снисхождение, не ярость. Это была безграничная, беззащитная нежность. А она… она смотрела на меня не с робостью или страхом, а с тем самым светом, что видел только я, когда она говорила об археологии.

Сомнений не оставалось. Никаких. Храм, этот великий Летописец, провидец или просто зеркало, отражающее самую сокровенную истину, вынес свой вердикт. Она была моей истинной.

В груди что-то громко застучало, требуя вырваться наружу, потребовать, объявить, пасть на колени и признаться. Но я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

«Нет».

Одного этого слова, прошипевшего в моей голове, хватило, чтобы заглушить и дракона, и бушующий внутри хаос.

Я не могу сказать ей. Не сейчас. Не здесь.

Я представлял, как на неё раньше смотрели другие маги — с жалостью, с презрением. Я представлял, как её собственные родители стыдились её. Как Катарину Вейлстоун.

Что она подумает, узнав, что величайший дракон Этерии оказался привязан к ней по воле судьбы? Сочтет ли это ещё одной формой снисхождения? Пожалеет ли меня? Или, того хуже, почувствует себя обязанной?

Я не хотел её долга. Не хотел её покорности судьбе.

Я хотел, чтобы она посмотрела на меня так, как на той фреске — с любовью. Не потому, что так велело Древо или потому что так было написано на стене древнего храма. А потому что это буду я — Сириус, со всем своим скверным характером, своей ревностью, своей неумелой заботой и ледяным сердцем, которое бьётся только для неё.

Я хотел заслужить это. Выстрадать. Отвоевать каждую её улыбку, каждый взгляд.

Я медленно отвернулся от стены, поймав на себе её озадаченный взгляд.

— Что-то не так? — спросила она.

— Всё в порядке, — ответил я, и голос мой прозвучал спокойно, хотя внутри всё плясало и трепетало. — Просто задумался. На сегодня, пожалуй, достаточно. Тебе нужно отдохнуть.

Она кивнула, не подозревая, что я только что принял самое важное решение в своей жизни. Решение молчать. Решение заставить её полюбить не лорда Ноктюрна, не дракона, не «истинную пару», а просто меня. Со всеми моими недостатками.

И пусть это будет самой сложной битвой в моей жизни. Я был готов сражаться. Ради неё.

Мы шли обратно через главный зал, и тишина между нами была уже иной — не неловкой, а чем-то хрупким и значимым. Она случайно оступилась на неровном камне, и моя рука сама собой метнулась ей на поясницу, чтобы поддержать. Она вздрогнула от неожиданности, а я почувствовал, как жар пронзает мою ладонь даже сквозь толстую ткань её платья. Раньше я бы тут же убрал руку, прошипев что-то о необходимости смотреть под ноги. Но сейчас я не убирал. Я позволил ладони задержаться на долю секунды дольше, чем того требовала вежливость, давая ей — и себе — прочувствовать это мимолётное касание. Затем так же естественно убрал её, как будто, так и было задумано.

— Осторожнее, — сказал я, и мой голос прозвучал не как предупреждение, а как забота.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло лёгкое недоумение, смешанное с чем-то тёплым.

— С-спасибо, Сириус.

И ради этого нового, мягкого оттенка в её голосе, когда она произносила моё имя, я был готов молчать вечность.