Глава 33. Царапина на сердце

Эта поездка в Храм Влюблённых, этот подарок — великолепная камера, которую я и представить себе не могла… То, как он ко мне относился — не как к арестантке, а как к коллеге, чьё мнение что-то значит. Мне это безумно нравилось. Я стала ловить себя на том, что позволяю мыслям уползать в опасные территории. Что я ему нравлюсь. А он… он мне нравился. Очень.

По ночам, в тишине своих покоев, я позволяла этой опасной мысли разгораться. Я представляла, как его рука, обычно сжимающаяся в кулак от раздражения, нежно касается моей щеки. Как его ледяные глаза оттаивают, глядя на меня. Это была сладкая, мучительная отрава. Я пила её, зная, что это яд, но не в силах остановиться. Каждая его улыбка, каждый внимательный взгляд подливали новую каплю. Я строила воздушные замки на зыбком песке своего воображения, зная, что первый же прилив реальности смоет их без следа.

Я постоянно одергивала себя, вбивала в голову прописные истины: между нами ничего не может быть. Он — маг высшего уровня, дракон из древнейшего рода. А я — пустышка. Неудачница, от которой отвернулась собственная семья.

Потом началось его странное поведение после возвращения. Он стал ещё добрее, ещё уважительнее. Я пыталась убедить себя, что это из-за открытий, которые мы сделали в Храме. Из-за исторической значимости. Но в тайне я лелеяла глупую надежду, что причина — во мне. Что я ему нравлюсь не только как археолог.

Целая неделя. Неделя его безграничной, почти навязчивой заботы. Он присылал мне новые книги, уточнял, не холодно ли мне, его взгляд задерживался на мне на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость. И я, как дура, видела в этом знаки. Я ловила себя на том, что тщательнее укладываю волосы по утрам, что выбираю платья получше, хоть гардероб мой и был скуден. Я искала подтверждения своей безумной надежде в каждой мелочи, как голодный ищет крошки.

И те часы, что мы проводили вместе, склонившись над фотографиями Храма… Боже, как я любила эти часы! Наш интеллектуальный поединок, его острый ум, который не просто слушал, а оспаривал, строил гипотезы, вступал в дискуссию. Я знала, что он образован, но то, как он искренне интересовался моей работой… Это льстило мне так, как ничто другое.

В тайне я сделала его фотографию. Он стоял в луче света, падавшем сквозь ледяные своды Храма, его профиль был резким и прекрасным, как у горного духа. Он был так красив, что замирало сердце. И тут же — горькое послевкусие. Какая жалость, что я пустышка.

Утром, когда он снова уехал по своим ледяным делам, мне стало тоскливо. Разбирать фотографии без него не хотелось — в этом не было половины прелести. И я решила прогуляться. Просто подышать воздухом. Дойти до опушки.

И я вышла. Прямо на них. На всю нашу группу. На Элвина, на Лину, на всех. Они были здесь. Вся моя команда. Весь этот недельный лагерь, все раскопы… А я, как последняя дура, сидела в своей позолоченной клетке и разглядывала узоры на потолке.

Боль. Острая, режущая, как от самого гнусного предательства. Это было хуже, чем если бы он ударил меня. Удар можно пережить. А это… это было медленное, унизительное осознание. Я была не партнёром, не коллегой. Я была инвалидом, которого отстранили от важной работы из благих побуждений, даже не спросив. Всё его уважение, все наши дискуссии… была ли это просто игра? Снисхождение сильного к слабому? Унизительная, жалостливая ложь. Моё сердце, ещё минуту назад лёгкое от утренней прогулки, теперь упало куда-то в сапоги и разбилось там о лёд его обмана.

Он всё это время был тут. Рядом. И он не захотел, чтобы я была здесь. Он не взял меня на раскопки. Почему? Он считает меня глупой? Недостаточно образованной? Неспособной?

Мы вернулись в замок. В его кабинет. И он… выложил всё. Историю о древнем зле, о той ужасной комнате, о пророчестве. Говорил ровно, холодно, как о чём-то постороннем. И с каждым его словом во мне росла не ярость, а жгучее, унизительное чувство собственной неполноценности. Он точно считает меня глупой. Слабенькой. Хрупкой. Потому что я пустышка. Это слово, от которого я бежала с самого детства, настигло меня здесь, в ледяной крепости, и нанесло свой удар из рук того, чьё мнение для меня вдруг стало значить больше всех. Всё его внимание, вся его забота — это просто… снисхождение к ущербной? Удовлетворение от того, как ловко он играет в учтивого хозяина с несчастной калекой от археологии?

Я должна была добиться своего. Я должна была заставить его включить меня в группу. Если он считает меня глупой и невоспитанной дикаркой, что ж… я покажу ему дикарку.

Разбивая каждую статуэтку, моё собственное сердце обливалось кровью. Они были такими красивыми, изящными. А в его глазах я видела лишь лёд. Безразличие. Он даже не моргнул. Он просто смотрел на меня, как на неразумного ребёнка, который устроил истерику. Он даже за человека меня не считает. Просто за вещь, которую нужно оберегать, как эти хрупкие безделушки.

Но потом… осколок впился в кожу. И он оказался рядом. Мгновенно. Его лицо так близко. В его глазах мелькнуло что-то… не ледяное. Что-то живое, испуганное. И я тут же сообразила. Пусть он не чувствует ко мне ничего, кроме ответственности, но он явно не хочет, чтобы я травмировалась. Идеально.

Я выбила из него согласие. Слова, которых я так жаждала. И в тот миг, пока мы стояли, сцепив руки, будто в странном поединке, до меня дошло. Яснее ясного. Я люблю его. Всем сердцем, всей душой, всем своим ненастоящим, лишённым магии существом.

Это была не та робкая, сладкая влюблённость, что гнездилась в моём сердце неделю назад. Это было что-то дикое, яростное и безнадёжное. Любовь раба к своему повелителю. Любовь пленника к тюремщику. Любовь, обречённая на боль, но от этого ставшая только сильнее.

Я любила его ледяной взгляд, его стальную волю, его упрямство, которое могло сравниться только с моим. Я любила даже ту боль, что он мне причинил, потому что она была частью него. И я поняла, что готова принять всё. Его ложь, его контроль, его презрение к моей «неполноценности». Лишь бы иногда, в редкие мгновения, как вот сейчас, он смотрел на меня не как на вещь, а как на равного противника.

И если цена за то, чтобы остаться с ним, рядом с этой опасностью, которую он так старательно скрывал, — это вечный домашний арест, то я готова. Я готова разбить каждую статуэтку в этом замке, каждое зеркало, каждое окно. Лишь бы он смотрел на меня не с холодным безразличием судьи, а с этим живым, яростным, испуганным огнём, что я увидела в его глазах, когда на моей щеке выступила кровь.