Глава 32. Договор, скреплённый кровью и фарфором

Тишина в кабинете была оглушительной. Она висела между нами, тяжёлая и колючая, как грозовая туча. Мы вернулись в замок — я, Крис, Элвин и Лина. Археологи остались в лагере под строгим присмотром Горда, понимая, что стали свидетелями начала личной драмы.

Я стоял у камина, спиной к огню, чувствуя его жар, но внутри оставаясь ледяным. Крис сидела напротив, прямая как струна, её пальцы белыми змейками впились в подлокотники кресла. Элвин и Лина замерли у дверей, будто ожидая приказа или взрыва.

И я выложил всё. Всю правду. От первой встречи с Элвином у пещеры до леденящих душу открытий Лины. Я рассказал о чёрных рунах, о частице древнего зла, о пророчестве и о нашей поездке к Королю. Я говорил ровно, без эмоций, как на судебном заседании, выкладывая факты. Единственное, что я утаил — это историю Храма, связанную с её предназначением, и ту фреску с Древом Любви. Это было моё, и только моё.

Когда я закончил, в камине треснуло полено. Крис не двигалась.

— Почему? — её голос был тихим и хриплым. — Почему ты не сказал мне?

— Чтобы защитить тебя, — ответил я, и это была чистая правда.

— Я не ребёнок, Сириус! Я археолог! Это величайшее открытие в истории, а ты отстранил меня, как… как ненужный инструмент!

Она вскочила с кресла, её глаза горели.

— Немедленно включи меня в группу. Сейчас же.

— Нет, — моё слово прозвучало как удар хлыста. — Это не обсуждается.

— Включи меня!

— Нет.

Она метнула взгляд по кабинету. Её глаза упали на полку с дорогими, но безделушками статуэтками — подарками от вассалов и дипломатов. Она подошла к полке, взяла первую фарфоровую пастушку и, глядя мне прямо в глаза, разжала пальцы. Хрупкий фарфор со звоном разбился о каменный пол.

— Крис! — ахнула Лина.

Я не дрогнул.

Внутри же всё кричало. Каждый удар отзывался ледяной волной по спине. Это был не гнев. Это был ужас. Ужас от того, что я довёл её до этого. Что её тихое, светлое упрямство превратилось в это отчаянное, разрушительное безумие. Дракон рвался наружу, требуя остановить её, схватить, запереть подальше от этих осколков и её собственной ярости. Но я стоял, сжав челюсти до хруста. Это была её буря. И я должен был выстоять её, чтобы она увидела — её гнев не сломит меня.

— У меня хватит денег купить новые. Хоть целую повозку. Это ничего не изменит.

— Включи меня, — повторила она, и её рука потянулась к следующей статуэтке — хрустальному лебедю.

— Нет.

Лебедь взлетел в воздух и разлетелся на тысячи сверкающих осколков.

— Нет.

Фарфоровый дракон.

— Нет.

Резная шкатулка с перламутром.

На седьмом «нет» её рука дрогнула. Это была массивная каменная печатка. Она упала на пол, и один из острых осколков, подскочив, бритвенно чиркнул её по щеке, оставив тонкую алую полоску.

Всё произошло за одно сердцебиение. Я увидел не царапину. Я увидел её кровь. Алую, живую, выступившую на её бледной коже. И всё во мне — ледяной расчёт, гнев, упрямство — рухнуло в одночасье. Перед этим зрелищем не устояла бы никакая логика, никакая стратегия. Сработал инстинкт, древний и простой: видишь кровь того, кого должен защищать — ты уже проиграл. Ты уже опоздал.

В одно мгновение я оказался возле неё. Я не помнил, как переместился. Мои руки сами потянулись к её лицу, чтобы проверить повреждение. Дракон внутри ревел от ярости и ужаса. Её кровь. На ней её кровь.

Крис вздрогнула от моей внезапной близости, но её взгляд не дрогнул. Она поймала мое запястье, и в её глазах вспыхнула не детская решимость.

— Если ты откажешься, — прошептала она, глядя на осколок у своих ног, — я сделаю себе ещё одну царапину. И не пожалею.

В тот миг мир перевернулся. Вся моя ярость, всё упрямство, вся ледяная логика разбились о её абсолютную, безумную готовность причинить себе боль ради правды. Я смотрел в её глаза и видел не манипуляцию, а отчаяние учёного, отстранённого от своего величайшего открытия. И свою собственную трусость, прикрытую ложью во имя защиты.

Молчание затянулось. Я чувствовал, как бьётся пульс на её запястье под моими пальцами. Дракон замер в ожидании.

— Хорошо, — наконец выдавил я. Голос мой прозвучал тихо, но в нём была сталь, закалённая в ледниках. — Но на моих условиях. Ты никуда не ходишь без меня. Ни на шаг. Если я почувствую малейшую опасность, даже тень, даже намёк — ты беспрекословно, немедленно уходишь. Без споров. Без вопросов. Это не обсуждается. Примешь условия?

Она, не моргнув глазом, кивнула.

— Принимаю.

Я всё ещё держал её за руку. Она не отнимала её. Мы стояли так, среди осколков её гнева и моих разбитых иллюзий, и между нами снова протянулась та невидимая нить, что связывала нас с самого начала. Напряжённая, едва ли не порванная, но живая.

Крис оборвала контакт первая, отступив на шаг.

— Когда начинаем?

— Завтра, — сказал я, глядя на алую царапину на её щеке. — Выезжаем в Храм Влюблённых.

Она кивнула и, не сказав больше ни слова, вышла из кабинета. Я остался стоять среди хаоса, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Я проиграл эту битву.

Но, глядя на хлопающую дверь, я понимал — капитуляция была единственной победой, на которую я мог надеяться. Я пытался быть её крепостью, выстроив стены из молчания. Она взяла их штурмом, ценой собственной крови. И теперь нам предстояло стать не крепостью и пленницей, а союзниками. Страшно уязвимыми, но стоящими спиной к спине против настоящего врага, а не друг против друга. И в этой новой, хрупкой и опасной реальности её доверие, добытое ценой разбитого фарфора и капли крови, было ценнее всех сокровищ Ноктюрнов.