Глава 1

Следующие сутки я почти не выходила из своей комнаты. Сказала Астер, что нездоровится, велела никого не пускать, приносить только чай и не беспокоить. Голос у меня был ровный, спокойный — я давно научилась не показывать слабость.

Они поняли. Жанна принесла кашу ещё горячей, в глиняной миске, прикрытой полотенцем, молоко в кувшине, ломти хлеба на деревянной дощечке, поставила всё на столик у двери и бесшумно ушла. Астер заглянула раз — поправить свечи на комоде и бегло взглянуть на меня, прикусив губу, но ничего не спросила. Я сидела у окна, закутавшись в шерстяное одеяло с потёртой каймой, и смотрела в снежную мглу за стеклом, а внутри меня разворачивалась чужая жизнь. Моя жизнь. Та, что осталась за гранью.

Я родилась в конце восьмидесятых, в городе, который назывался тогда Свердловск, а стал Екатеринбургом, когда мне было три года. Эту смену названия я запомнила смутно — помню, как бабушка ворчала на кухне, помешивая ложкой чай в гранёном стакане: «Опять всё переименовывают, как будто от этого жизнь лучше станет». Тогда она жила с нами, в двушке на первом этаже хрущёвки, и пахло от неё яблочными пирогами и старыми книгами.

Бабушка по маминой линии была учительницей русского и литературы. Она привила мне любовь к чтению — не назиданиями, а тем, как сама касалась книжных корешков, как перелистывала страницы, шевеля губами. По вечерам, лёжа рядом на продавленном диване, она читала мне вслух. Я была благодарна ей за это — именно книги стали моим главным убежищем в детстве. Убежищем от всего, что творилось за дверью комнаты.

Родители развелись, когда мне было семь. Я помнила этот год слишком хорошо — крики по ночам, которые пробивались даже сквозь подушку, зажатую ушами; мамины слёзы по утрам, когда она красилась перед зеркалом и размазывала тушь; папин уход с одним чемоданом. Потёртый, серый чемодан на колесиках, одно из которых скрипело. Он забрал только свои вещи и фотографию, на которой мы были втроём — на море, в Сочи, за год до развода, и я там ещё совсем маленькая, в жёлтой панамке, а родители улыбаются по-настоящему, не так, как потом. Больше я его почти не видела. Он звонил раз в месяц, потом раз в полгода, потом перестал. Говорят, уехал куда-то на север — то ли в Сургут, то ли в Нижневартовск — женился, завёл новую семью. Я не знаю. Я перестала ждать звонков где-то в четвёртом классе, когда перестала просыпаться от того, что телефон молчит.

Мама работала экономистом на заводе. Её вечно не хватало — на родительские собрания, на праздники, на простые разговоры по душам. Квартира после развода стала ещё тише, только бабушка шаркала по коридору. Мама возвращалась поздно, сбрасывала ботинки в прихожей, вешала пальто на плечики и долго стояла на кухне — одна, при свете маленькой лампы под навесным шкафом. Она уставала и злилась, срывалась на мне за разбросанные тетрадки или немытую чашку, потом извинялась, плакала. Я быстро научилась не мешать. Делать уроки тихо, убирать за собой, не задавать лишних вопросов. Тихая, незаметная девочка с хорошими оценками и никаких проблем — такой меня видели учителя. На самом деле я просто пряталась. В книгах, в выдуманных мирах, в тишине собственной комнаты, где за окном шумели старые тополя.

Школа. Первая — неподалёку от дома, через двор, мимо гаражей и песочницы. Я училась средне: четвёрки, иногда пятёрки по литературе и истории, тройки по математике и физике. Учителя говорили в четверти: «Способная, но ленивая». Я была согласна. Мне было лень — или страшно? — высовываться. Поднимать руку, отвечать у доски, когда все смотрят. Я лучше писала сочинения в тетради в клеточку, корявым почерком, но длинно, подробно, с ненужными запятыми.

Друзей почти не было. Одна подруга в началке — Светка из параллельного класса, с косичками и смехом, похожим на рассыпающиеся бусы. Потом её перевели в другую школу — в лицей при университете, и мы медленно отвыкли друг от друга. В старших классах я держалась особняком — не из гордости, просто не умела вписываться в компанию, где обсуждали мальчиков, косметику и дискотеки. На переменах я сидела на подоконнике в конце коридора, читала фэнтези, слушала рок на старом плеере, рисовала в тетрадках странных существ — то ли эльфов, то ли демонов, то ли просто свои тоска и одиночество. Меня считали странной. Может, так оно и было.

Окончила школу без особых успехов. Аттестат пестрел четвёрками, две тройки. Поступила в университет на экономический факультет — мама настояла: «С экономическим не пропадёшь». Я помню, как заполняла заявление: ручка скользила, в окне приемной комиссии было солнечно и пыльно. Мне было всё равно. Я хотела на филологию, но спорить не стала — сил уже не оставалось.

Университетские годы прошли серой лентой. Лекции в старом здании на проспекте Ленина, где пахло мелом и сухими половицами. Семинары по макроэкономике и бухучёту, где я смотрела в окно на троллейбусы. Сессии, которые я сдавала без троек, но без блеска. Подработки — сначала промоутером на улице, раздавала листовки в мороз, в китайских пуховиках; потом оператором в колл-центре, где голос становился чужим, пластиковым; потом помощником бухгалтера в маленькой фирме, где пили чай с сушками и обсуждали начальника. На третьем курсе начала жить одна — сняла комнату в общаге, в бетонной коробке, где по ночам кто-то гулял за стенкой; потом крошечную студию на окраине, на Уралмаше, с продавленным диваном и видом на серые панельки. Мама помогала, сколько могла, переводила иногда тысячу-другую, но я старалась не просить. Сама готовила макароны с тушёнкой, сама гладила блузки на собеседования.

Никаких бурных романов. Один парень на первом курсе — Сергей, старше на два года, с филфака. Встречались полгода, он хотел «ближе познакомиться», всё время тянул руки, я не была готова. Разбежались. Потом был одногруппник Денис — милый, добрый, но скучный. Ходили в кино, он угощал попкорном, целовал в щёку на прощание. Расстались мирно, он нашёл другую, кажется, с педагогического, с русыми кудрями. Я осталась одна. Сидела в студии вечерами, заваривала чай в кружке с отбитым краем, включала ноутбук и листала ленту, не видя ни строчки.

После университета устроилась в компанию, которая занималась оптовой торговлей стройматериалами. Офис в промзоне, где-то возле Кольцово, пластиковые столы, кондиционер, который вечно дул в спину. Начинала с помощника, доросла до специалиста — за четыре года, без боя, без амбиций. Работа была нудная: таблицы в Excel, отчёты в 1С, сверки с поставщиками, переговоры по телефону с равнодушными голосами. Каждый день — одно и то же. Утром в офис на переполненном автобусе, вечером домой, в темноту. Выходные — уборка, продукты в ближайшем супермаркете, иногда кино с подругами (теми самыми, которых я почти не видела).

Подруг было немного. Ира с универа — вышла замуж за однокурсника, родила двойняшек, отдалилась сначала в декрет, а потом навсегда. Лена с работы — весёлая, громкая, с красным лаком на ногтях и громким смехом, но какая-то чужая. Мы ходили в кафе напротив офиса, болтали о пустяках — о скидках, о начальнике, о том, кто к кому подкатил в отделе продаж. Но настоящей близости не было. Я никому не рассказывала, как мне одиноко. Никому не жаловалась, что вечерами смотрю в потолок своей студии на седьмом этаже, слушаю гул соседского телевизора и думаю: «Неужели это всё?»

Когда мне было двадцать пять, умерла бабушка. Мама позвонила в субботу утром, я как раз кипятила чайник. Сказала коротко: «Приезжай». Голос сухой, без слёз. Я приехала на такси — снег, пробки, паника в груди. Бабушка лежала в гробу в той самой двушке на первом этаже, и она совсем не была похожа на ту женщину, что учила меня читать и ворчала на переименования. Жёлтое, чужое лицо, и руки сложены, как чужие. Мама плакала на кухне, гремя посудой, а я стояла и не могла выдавить ни слезинки. Просто смотрела на бабушкины седые волосы, которые она всегда прятала под краской. Потом, уже дома, в своей студии, на продавленном диване, я плакала три часа подряд. О бабушке. О маме. О себе — о той молчаливой девочке, которая так и не научилась говорить вслух.

В двадцать семь я взяла ипотеку. Маленькая однушка в спальном районе — на Уралмаше, в доме серии 1-464, с тонкими стенами и вечно забитым мусоропроводом. Вид из окна — на такую же панельную девятиэтажку, серую, с облупившейся краской на балконах и чьим-то выцветшим постельным бельём на верёвках. Сделала ремонт сама — сама сдирала старые обои в мелкий цветочек, оставшиеся от прежних хозяев; клеила новые, виниловые, с выравниванием по лазерному уровню; клала ламинат, коленки болели три дня; выбирала мебель в интернете, часами обновляя страницы с распродажами. Впервые в жизни у меня был свой угол. Я завела кота — рыжего беспородного, с порванным ухом и без хвоста, подобрала на улице возле мусорных баков в промозглый ноябрь. Назвала Кузей. Он спал у меня на подушке, сворачиваясь калачиком у макушки, мурлыкал так громко, что вибрировало в ушах, и я почти чувствовала себя счастливой — особенно по вечерам, когда за окном выл ветер, а на кухне пахло заваренным чаем и дешёвым кошачьим кормом.

Работа не менялась. Я стала старшим специалистом, потом ведущим. Зарплата выросла, но и ответственность тоже. Прибавились ежемесячные совещания по понедельникам в восемь утра, отчёты на подпись, планёрки, на которых надо было что-то докладывать. Начальник, Сергей Викторович, мужик лет пятидесяти, всегда в серых рубашках с коротким рукавом, с вечно недовольным выражением лица — брови домиком, губы сжаты. Он не кричал — он методично, со скучающим видом, разбирал твою работу по косточкам, показывал ошибки жёлтым маркером прямо в распечатках, требовал переделывать. От его голоса, ровного и усталого, у меня сжималось под ложечкой. Меня это угнетало, но я терпела. Куда денешься? Ипотека не ждёт.

Были попытки уйти. Подавала резюме на разные сайты, переписывала его по десять раз, то добавляя, то убирая строчку про знание английского на уровне Intermediate. Ходила на собеседования — в незнакомые офисы в центре, где администраторы в ресепшенах предлагали подождать на диванчиках из искусственной кожи. То зарплата меньше, то коллектив странный — в одной фирме на собеседовании спросили про семейное положение, а потом долго смотрели на мои руки, нет ли кольца. То добираться три часа с двумя пересадками. Я привыкла к своему месту — к своему столу в углу опенспейса, к своей кофейной кружке с надписью «Самый лучший начальник», к своему пути от дома до офиса: двадцать минут на маршрутке, через шесть остановок, потом десять пешком мимо продуктового, где я всегда покупала свежий хлеб — тёплый, в бумажном пакете, который я сминала на обратном пути.

Мне было тридцать. Тридцать два. Тридцать четыре. Возраст, который в соцсетях называют «критическим», но я не чувствовала никакого кризиса. Я просто плыла по течению, как щепка. День за днём, неделя за неделей. Одни и те же ритуалы: будильник в семь двадцать, душ, кофе с молоком, поиски второй носки, маршрутка, офис, обед на кухне с коллегами — разговоры о погоде и о том, что шеф опять не в духе. Потом вечер — домой, Кузя трётся о ноги, ужин из того, что быстро разогреть, сериал, ночь.

Чем я занималась? Читала — много, всё подряд. От любовных романов в мягких обложках, купленных в переходе метро, до научпопа с гладкими страницами и меловыми иллюстрациями. Смотрела сериалы — по вечерам, под плед, с Кузей на коленях, когда он засыпал и тяжелел, как мешок с мукой. Иногда выбиралась в театр — одна, потому что подруги то заняты, то не хотят, то не на что купить билет. Сидела в партере, в темноте, рассматривая сцену и людей вокруг — пары, держащиеся за руки, матерей с дочками-подростками, пожилых дам с программками в руках. Раз в год ездила к маме в другой город — на поезде, нижняя полка, шесть часов, с книжкой и пакетом яблок. Мы пили чай из маминых чашек с золотой каёмкой, смотрели телевизор — она любила сериалы про любовь и ток-шоу про здоровье, говорили о погоде и ценах на продукты. О важном мы не говорили никогда.

Мама старела. Я видела это каждый приезд — новые морщины вокруг глаз, на шее, на руках, новые пятна на кухонных полотенцах, которые она перестала менять вовремя. Новая усталость в глазах — такая глубокая, что казалось, смотрит не на меня, а сквозь. Она всё ещё работала, хотя могла бы уже на пенсию: в её бухгалтерии то реорганизация, то не хватает стажа, то она сама боится остаться дома одна. «Надо, дочка, надо», — говорила она, разливая чай по чашкам. Я предлагала ей переехать ко мне, она отказывалась: «У тебя однушка, тесно». Я знала, что дело не в тесноте. Она боялась навязаться. Мы обе боялись.

Может, я была плохой дочерью. Может, я была плохой вообще — для всех. Для себя — точно. Я никогда не думала о смерти. Не в том смысле, что не боялась — просто не думала. Дни тянулись, и казалось, что так будет всегда. До бесконечности. Серое небо, серые дома, серая жизнь. Иногда я ловила себя на том, что забываю, какой сегодня день недели. Мне казалось, я превращаюсь в мебель — часть своей однушки, такая же незаметная, как ламинат, уложенный пять лет назад.

В последний год что-то изменилось. Я стала чаще смотреть в окно. Долго стоять у подоконника, прижав ладони к холодному стеклу, и думать. О чём? Ни о чём. Просто смотреть на вечерний город, на жёлтые квадраты окон напротив, на огни фар внизу, на людей, которые куда-то спешат под фонарями. Они были такими же, как я. Или нет? Может, у была цель, смысл, семья, кто-то, кто ждёт их в этих квадратах света?

Я завела дневник. Купила толстую тетрадь в кожаном переплёте — красивую, дорогую, с тиснением и ляссе, такую, какую никогда не покупала. Писала от руки, шариковой ручкой с синими чернилами, корявым почерком, который становился всё мельче от усталости. О том, что на работе опять сделали выговор за опоздание на десять минут. О том, что Кузя нагадил в тапки — в левый, стоптанный, уже заклеенный суперклеем. О том, что сегодня в маршрутке кто-то наступил на ногу и не извинился — зато громко говорил по телефону, и я узнала слишком много о его кредитах. О пустоте, которая росла внутри, заполняя всё пространство, как грунтовая вода под полом.

В последнюю неделю мне снились странные сны — карета, снег, усадьба, свечи. Каждую ночь одно и то же. Я просыпалась с мыслью, что где-то есть другая жизнь. Другая я. Хотелось туда — в сон, как ни странно. Я стала бояться засыпать от того, что снится, и одновременно с нетерпением ждать вечера.

И вот я здесь. Я сидела у окна, глядя на снег за стеклом своей комнаты в этом мире, и перебирала воспоминания, как старые фотографии из коробки. Вот я — маленькая, в платье с бантом и белых гольфах, на бабушкиной кухне, где пахнет укропом и оладьями. Вот — с мамой, мы идём по весеннему парку, я держу её за руку, мне лет шесть, и солнце бьёт в глаза, и светлые блики лежат на асфальте. Вот — первый рабочий день, я в новом костюме, в блузке, которая колется, волнуюсь, поправляю воротник перед зеркалом в лифте. Вот — одна, в своей однушке, сижу за столом с распечаткой ипотечного графика — мелкий шрифт, синяя рамка, сумма прописью — и думаю: «Двадцать лет. Двадцать лет я буду должна. А потом?»

А потом меня не стало. Или я стала другой. Я вспомнила момент перехода. Не сон — явь. Было воскресенье, декабрь, поздний вечер. Я шла по улице — от маршрутки до дома, мимо продуктового, закрытого на ночь, мимо голых тополей. Обычный путь, три минуты неспешным шагом. Вдруг голова закружилась так сильно, что земля ушла из-под ног; в глазах потемнело с краёв к центру, как в старом телевизоре при выключении; ноги подкосились, и я почувствовала, как асфальт приближается — холодный, шершавый, с мелкими камушками. Последнее, что я запомнила — чьи-то руки подхватили меня под мышки, не дали упасть. Тёплые, сильные руки. И голос — низкий, вибрирующий, как если бы говорили изнутри земли: «Пора».

Я очнулась в карете. В другом мире. В чужом теле. С чужой памятью, заблокированной заслоном. Всё это время я была собой. И ею. Двумя Аннами в одном теле. Теперь я знала правду. И правда была тяжелее, чем я могла представить. За окном моей комнаты, в усадьбе графа Н., всё так же падал снег, и где-то внизу скрипели половицы под чьими-то шагами. А я сидела, куталась в одеяло и чувствовала, как два потока воспоминаний — здешний и тамошний — текут в одном русле, уже не смешиваясь, но и не разделяясь больше никогда.

Вечером я спустилась вниз. Лестница была крутая, с резными балясинами из тёмного дуба, и я шла медленно, держась за перила — потому что кружилась голова, а может, потому что боялась. В гостиной собрались все — Жанна у камина с вязанием в руках, Мирк у окна, Астер на низкой скамье возле стола, Жерар стоял, опершись локтем о каминную полку, Бенедикт с Агнессой рядом, Эрик у двери, Ольнара в кресле с высокой спинкой, Жак притулился на табурете у стены. Смотрели на меня с тревогой — кто с открытым беспокойством, кто с плохо скрываемым, кто нахмурившись, кто сжав губы. В камине потрескивали дрова, и запах дыма смешивался с запахом сушёных трав, развешанных пучками над столом.

— Госпожа, вы как? — спросила Жанна, откладывая вязание и вставая. — Бледная совсем. Выглядите так, будто неделю не ели. — Она шагнула ко мне, протянула руку, словно хотела потрогать лоб.

— Всё хорошо, — сказала я. — Я вспомнила. Всё.

Они замерли. Даже дрова в камине, казалось, трещали тише. Жанна опустила руку. Эрик перестал переминаться с ноги на ногу. Бенедикт положил ладонь на плечо Агнессы, и та вздрогнула.

— Всё? — переспросил Жерар. Голос у него был тихий, непривычно тихий для него — без обычной насмешливой нотки, без хрипотцы.

— Всё. Я знаю, кто я. Откуда пришла. И почему я здесь.

Я села во главе стола. Длинный, тяжёлый стол из тёмного дерева, на котором ещё остались следы от ужина — крошки хлеба, пятнышко чего-то тёмного, солонка с крупной серой солью. Взяла кружку с чаем, которую пододвинула ко мне Астер — глиняную, тёплую, с трещинкой на ручке, и посмотрела на своих людей. На тех, кто стал моей семьёй в этом мире. На их лица — разные, но с одним выражением: ждущим.

— Это долгая история, — сказала я. — Садитесь, я расскажу.

И я рассказала. О другом мире, о стеклянных башнях, которые взлетают выше самых высоких шпилей и сверкают по ночам тысячами огней. О железных коробках, что бегают по дорогам без лошадей. О своих людях там — которых почти не было. О своей прошлой жизни, серой и незаметной, где каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды. О том, что я была обычным человеком, который никого не спас, ничего не совершил, просто дожил до тридцати с лишним лет в пустоте. О том, что меня призвали сюда — зачем, пока не знаю.

Голос мой иногда срывался, иногда становился совсем ровным, почти чужим. Я смотрела то на свои руки, лежащие на столе, то на лица слушающих. Говорила долго — так, что чай в кружке остыл, а дрова в камине прогорели почти дотла, оставив оранжевые угли, которые тихо шипели и оседали пеплом.

Они слушали молча. Жанна крестилась обережным кругом — водила пальцем по воздуху, шепча что-то себе под нос, и её губы двигались беззвучно, как у молящейся. Жерар хмурился — складка залегла между бровей, пальцы сжались в кулак, он не смотрел на меня, уставился в угол комнаты, где висела старая карта в потёртой рамке. Астер плакала — тихо, не вытирая слёз, они текли сами по себе по щекам, и она не издавала ни звука, только время от времени шмыгала носом. Мирк сидел, опустив голову; он не шевелился, и я не знала, спит он или просто не хочет показывать лицо.

Когда я замолчала, в комнате было слышно только дыхание и редкие щелчки углей в камине. Свечи на столе оплыли, некоторые догорели почти до конца, и свет стал желтее, тревожнее.

— Значит, вы не Анна? — спросила Ольнара. Она сидела, выпрямившись как струна, и её бледное лицо в полумраке казалось фарфоровым. Голос прозвучал резко, может, резче, чем она хотела.

— Я Анна, — ответила я. — И та, и другая. Две жизни в одной. Теперь я — это всё вместе.

— А что будет теперь? — спросил Эрик из темноты у двери. Он говорил тихо, почти шёпотом, и я не видела его лица — только силуэт, светлые волосы и блеск глаз.

Я посмотрела в окно. За толстыми стёклами, в проёме тяжёлой рамы, падал снег — крупный, влажный, он ложился на карниз, на подоконник, на тёмный лес за усадьбой, который начинался сразу за конюшней. На небе только начали проступать звёзды — сначала одна, самая яркая, над восточным краем, потом ещё и ещё, робкие, бледные, словно они тоже боялись показаться.

— Теперь будем жить, — сказала я. — Жить и ждать. Меня призвали сюда не просто так. Рано или поздно станет ясно, зачем. — Я взяла остывшую кружку, отпила глоток — травяной чай, горьковатый, с мятой и чем-то ещё, неуловимым. — А пока… пока я благодарна вам. Что вы моя семья. Что вы есть.

Жанна всхлипнула и отвернулась к камину, делая вид, что поправляет поленья.

Ночью, лёжа в кровати, я сжимала амулет на груди — холодный металл, нагревающийся от моего дыхания, с острым краем, который впивался в ладонь, и думала о том, что моя жизнь в другом мире была пустой. Как комната без мебели — есть стены, есть окна, но не на чем взгляду задержаться. А здесь — полной. Людей, забот, надежд. Даже страхов — но они были живыми, не темными. И, может быть, в этом и был смысл. Не в геройствах, не в великих делах, а просто — чтобы тебя ждали внизу, в гостиной, с тревогой в глазах.

Вильгельм не пришёл в ту ночь. Я лежала, глядя в потолок — тёмные балки, пучки сухих трав, щель, в которую пробивался лунный свет. Прислушивалась. Тишина. Ни холодка у изголовья, ни шороха, ни присутствия. И я была этому рада. Мне нужно было побыть одной. Переварить. Уложить две жизни в одну голову, два сердца в одну грудь. Ко всему привыкнуть. И, кажется, я начинала.